— О боже мой. — Все начало обретать смысл. Кусочки складывались вместе, когда я лучше узнавала Эша, но всегда чего-то не хватало. После слов Миллера у меня сложилась полная картина. Эш не был просто печален из-за смерти сестры, он заболел из-за этого. Он был потерян в биполярном расстройстве и чувстве вины, и теперь я понимала, почему он чувствовал себя бременем для тех, кого подпускал близко.
— Ему пришлось вернуться домой. Все его планы в Нью-Йорке ушли на второй план. Его художественная карьера остановилась, потому что он перестал рисовать. Изначально, принимая литий, он был не похож сам на себя. Ему было плохо, а разум был затуманен. Доктор настаивал, что вскоре это уйдет, но Эш был очень расстроен. И затем в один день он просто встал и ушел. Прошли месяцы, прежде чем я снова его увидел и сейчас... такое чувство, будто я не могу достучаться до него. И поверь мне, я пытаюсь.
— Я тоже чувствую нечто подобное.
— Тот факт, что ты удержала его в одном месте дольше, чем на ночь — чудо. Он не хочет привязываться. И чертовски ненавидит стены.
Мы оба рассмеялись. Но это был печальный смех, потому что мы были частью самой печальной шутки в мире.
— Да, мы часто ходили на крышу. Ты знаешь, почему он ненавидит стены?
— Не возражаешь? — спросил Миллер, указывая на деревянный стул.
— Пожалуйста.
Он сел, посмотрев на свой телефон, и затем протяжно выдохнул, когда приготовился к рассказу.
— Во время аварии Эш некоторое время находился с уже мертвой Сарой. Они были затоплены. Не полностью. Машина была под наклоном, и сторона Сары была под водой, а его медленно опускалась.
— О боже мой, — прошептала я и накрыла рот в неверии.
— Эш был в сознании какое-то время, хотя по какой-то причине не помнит этого. Возможно, из-за того, что ударился головой, но мы предполагаем, причина психологическая. Затем, не так уж много времени спустя, когда его нашли в Нью-Йорке, все было так же как и сегодня. При нем не было никаких вещей и документов, поэтому его не сразу идентифицировали. У него были галлюцинации, и он продолжал говорить им, что видит звуки и все подобное, и они решили, что он шизофреник. Они вкололи ему торазин, от которого немеет лицо, и становится сложно общаться. Несколько дней он был заперт в лечебнице Бельвью. Его нужно было сдерживать... и с тех пор он ненавидит долго находиться внутри помещений.
Что-то в том, как Миллер произнес последнее предложение, снова вызвало мои эмоции. Наверное, потому что я поняла, что внутри Эша, неважно, был ли он шумным и деятельным или тихим и печальным, был бездонный колодец страха и боли. Он был потерян, когда я его нашла, и я думала, что он нашел свой путь, но нет, впереди еще долгий путь. Эгоистично я думала, что я та, кто приведет потерянного человека на путь истинный, но все это время я шла в неправильном направлении.
Я наклонилась и накрыла лицо руками, когда полились слезы. Миллер был гораздо крепче, чем я. Это было его не первое родео, и он вел себя как профессионал. Он знал весь порядок действий. А хоть мне и не нравилось это признавать, мне было страшно. Я любила человека, который был болен, и сейчас я узнала многое из того, что он не рассказал мне. Я любила Эша с чистотой и интенсивностью первой любви. Моя жизнь разграничилась на период до того, как я влюбилась в Эша, и на период — после. Он изменил меня. Мои чувства к нему были настолько глубоки, что я чувствовала, будто тону рядом с ним.
Миллер нежно потер мою спину, но это не помогло, потому что я хотела, чтобы Эш сказал мне, что все будет хорошо.
— Нам просто нужно отправить его в больницу, и ему станет лучше.
— Но он уже был там прежде. Правда ли ему станет лучше?
— Я не знаю, но я должен верить, что так и будет. Я не могу потерять еще и брата. И я просто надеюсь, что то, что Эш нашел тебя, и ты пыталась направить его жизнь в правильном направлении — хороший знак. Может, это был неверный шаг. Стресс, любовь, даже его искусство могут быть спусковым курком. И мне кажется, проблема Эша в том, что, хоть медикаменты и помогают, ему нравится состояние эйфории. Он ненавидит, что лекарства притупляют его ощущения, и я не нашел способа убедить его принимать их постоянно. Он пропускает медицинские осмотры, у него нет терпения экспериментировать с новыми препаратами, от которых может быть меньше побочных эффектов. Что еще более важно, я не могу найти способ заставить его пережить смерть Сары.
Может, Миллер и пытался успокоить меня, но в его словах я слышала только непреодолимое препятствие. Я понимала глубину вины Эша. Я понимала, что любила его за то, как глубоко он мог чувствовать. Это было здорово, когда касалось его любви ко мне, но было опасно в плане того, как он чувствовал раскаяние или отчаяние.