— Красота! — сказала Дина. — Будем и мы так… Только силенка у нас не та, нам такую копну не накрутить.
— Можно и поменьше, — польщенный девичьей похвалой, мягко сказал Тихон. — И еще лучше это делать вдвоем. Становись-ка напротив меня по ту сторону валка. Подхватывай сено, как я… Тронулись!
Валок закрутился, словно сам собой. Душистая, шелестящая куча стала расти еще быстрее. И вот в линию с первой встала уже вторая копна, потом третья, четвертая. Легко было работать с Тихоном. Дина разгорелась от усердия, ни рук, ни ног своих не чувствовала — видела, ощущала лишь ловкие, сильные руки Тихона, которые будто не сено, а ее самое подхватывали и несли, несли, невесомую. От медового запаха разнотравья сладко кружилась голова.
А рядом проходили такую же практическую науку у своих более опытных товарищей другие девчата и ребята. У одних дело шло хорошо, у других — похуже, у третьих — вовсе с трудом. Не каждому достался в учителя такой мастер и силач, как Тихон, не каждый сразу обрел сноровку. Но как бы там ни было — копны строились в ряды одна за другой.
— Эх, раззявы! Помчались все на машине и никто не догадался пригнать пару гнедых, — досадливо сказал Тихон. — Впору бы начинать копны свозить, стог метать.
Если молодежь впопыхах забыла, что понадобятся кони, то председательница об этом помнила. Следом за машиной со студентами она послала на лошадях опытного стогометчика Трофима Егоровича Заборова, или, как его все называли в Дымелке, дядю Трофима.
Собственно, Трофима Егоровича давно и с полным основанием можно было называть не дядей, а дедом — ему стукнуло семьдесят. Но он вовсе не походил на старика. Невысокого роста, поджарый, подвижный, без бороды, с коротко подстриженными пепельными усами, он выглядел совсем бодро, хотя повидал и вынес на своем веку много такого, от чего хилого согнуло бы в дугу.
Все это студенты узнали уже потом. Теперь же, приметив дядю Трофима на скрипучей телеге, которую, труся, тащили по поселку два сытых мерина, ребята смотрели выжидательно: сюда он свернет или проедет мимо?
— Чего тянете шеи? Яснее ясного: едет дядя Трофим к нам на помощь. Лучшего стогоправа, чем он, может, на всем свете нет! — громогласно объявил Тихон.
— И обед, наверное, везет, — сказал кто-то.
Тут все обнаружили — проголодались страшно.
Дядя Трофим свернул с проселка на косогор.
— Обрадовались, небось? — подъехав, понимающе усмехнулся он. — Небось, кишка кишке кукиш кажет? То-то и оно! Ладно уж, покормлю вас, беззаботных, сальца вот прихватил копченого. Пожуйте малость до обеда. А обед скоро привезут…
Какой восторженный гул поднялся кругом! Мигом обступили телегу, стали расхватывать ломти пышного, домашней выпечки хлеба с кусками подкопченного сала. Лучшей еды и не надо было. Все клялись, что вкуснее ничего и никогда не едали. Трофим Егорович ласково поглядывал на молодежь, приговаривал добродушно:
— Сальце на сенокосе — первая еда. Заправляйтесь, заправляйтесь поплотней, работаться будет поживей.
После «заправки» дело и вправду пошло еще веселее. Проворнее замелькали грабли, быстрее вырастали новые копны. Только общее число их не увеличивалось: теперь копны увозили. У стога командовал Трофим Егорович.
— Слева подъезжай! Сам смотри, сподручнее останавливаться, где сена меньше. На угол клади, сюда подавай!
Последнее относилось уже не к копновозам, а к метальщикам. Парни большими пластами подхватывали сено на вилы, кидали под ноги дяде Трофиму. Он утаптывал его на одном углу, подправлял граблями, потом проворно переходил на другой, третий, четвертый угол. Но особенно усердно набивал середину. Со стороны посмотреть — проще простого стоять на стогу: знай указывай метальщикам да подминай под себя пласты. Но от умения стогоправа многое зависит. Уложит правильно — будет стоять стожок ровненький, аккуратный, как домик под двускатной крышей, не сползет сам собой от усадки, не опрокинется под напором ветра, не промочат его даже проливные дожди.
Первый такой стожок-домик воздвигли ребята с помощью дяди Трофима без передыху. Второй стал расти медленнее. Метальщики выдохлись, один Тихон кидал и кидал без устали. И как кидал! Вгонит двурогие деревянные вилы в середину копны, навалится всем корпусом на крепкий березовый черенок так, что тот потрескивает, нажмет на него, как на рычаг, — и вся копна уже над головой. Покачнулась чуть-чуть, обрела устойчивость и поползла на вытянутых руках вверх.
— Медведь, истинный медведь, — ворчал дядя Трофим. — Придушишь меня копной-то, завалишь с макушкой. И сам надорвешься. Подавай по-человечески!