На всю деревню несло навозом — чистили коровники от зимних наслоений. На крылечке ждал открытия сельмага старик в кроличьей шапке. Он сидел, поджав под себя ногу, и плел из сыромятных ремешков кнут.
Наискосок от сельмага стоял небольшой обелиск с вмурованной мраморной плитой. Подошли. И первое, что бросилось в глаза Ивану, была собственная его фамилия — Бочаров и инициалы: И. И.
— Нинк, смотри-ка… — прошептал он. — Отец ведь. А я его и не помню.
ЧЕРЕМУХА
(ВНУКИ)
Николай Бочаров самый молодой бурмастер геологоразведки, сидел за столом и слушал.
— Че ты боисся! — Бабка Летягина, Летяга, высунулась из подпола, сморщилась от натуги и выставила на половицу четверть с мутным картофельным самогоном. — У ей живот был репкой, знать, мужик будет, вот коли квашней — тады девка. Али возьми пятна. Лицо рябое — девка, чистое — парень. А у ей чисто было.
Летяга вылезла из подпола, прикрыла его, потопала по крышке и задернула половиком.
— Ha-ко вот, лучше выпей!
Николай рассеянно взял пустой стакан, подул в него и опять поставил на стол.
— И то. Совсем места не найду. На работе думаю, домой приду — думаю. Вчера микстуру пил успокаивающую — не помогает.
— Дак и че думать-то?
— Так куда мне еще девку? Потом рожать трудно будет.
— У-у… трудно, мне-ка девяносто, да я рожать-то… — бабка, спохватившись, замолчала, прижав бутыль к груди, и, наклоняясь всем телом, налила полный стакан. — Пей!
Он улыбнулся, будто при встрече со старым другом, решительно выдохнул и освободил посуду.
Самогонка была слабой и вонючей. Он сморщился, пошарил рукой по столу, но, не найдя ничего, кроме папирос, опять выдохнул, выгоняя изо рта вредные пары, и закурил.
— Успокоила… хоть немного отойду.
— Да я уж вас знаю, — хитро мигнула старуха.
— Ты на что намекаешь-то, на что? Небось думаешь, сижу — выпить припрашиваю, а? Да у меня уж сотня приготовлена в заначке, если сын родится, — Николай потянулся и широко улыбнулся Летяге. — Сама знаешь… А тебе за добрые слова, а тебе… — Он подумал, чем бы отблагодарить старуху. — Во! Я тебе часы презентую.
— Чево?.. — Старуха подозрительно покосилась на него.
— Часы, говорю, презентую.
— Это чей-то «зентую» тако будет?
— Подарю, поняла? Девяносто лет прожила, а русский язык не знаешь.
— Да уж ты-то, поди, больно умный… — обиделась Летяга. — Трем курям корму дать не можешь, а ешшо ма-а-стер…
Так беседовал Николай с бабкой Летягой, самой древней, наверное, на всей Руси самогонщицей, вдовой друга деда Ивана — Семена Барноволокова.
Беседу их прервал Васька Остяков, сосед Бочаровых, одинокий и потому беспутный мужик. Он не работал ни в совхозе, ни, как большинство их поселка, в геологоразведке, где платили хорошо, не в пример совхозу. Васька летом пас общественных коров и тем кормился. И то сказать — за лето пастух зарабатывал полторы — две тысячи. Был Остяков натурой поэтичной и потому, наверное, писал стихи и про своих друзей и знакомых. Про Бочарова он сочинил следующее:
Николай на Ваську не обиделся, как другие. Какие могут быть обиды… Хотя, прослышав эту присказку, пришел к нему лесничий и долго мололся, мол, душа горит, а за самовольный поруб можно привлечь к ответу. Бочаров, догадавшись о сути прихода лесника, выпроводил его взашей.
Васька с ходу устремился к столу и ухватился за стакан, между прочим, буркнув Николаю:
— Слыш-ко, сын у тебя…
Бабка Летягина, видимо, чтобы зазря не переводить продукт, налила Остякову только полстакана, Васька непонимающе глянул на старуху, но она независимо поджала губы и отвернулась. Выпил, занюхал локтем и обнял Николая.
Бочаров сидел остолбеневший.
— Че сидишь-то?.. Сын, говорю, у тебя. Бабы говорили — в роддоме уж и бирку прицепили: так и так, мол, у Бочаровой сын.
Николай хотел шевельнуться и не мог, плечи стали какими-то ватными, вялыми, и весь он стал словно бы тяжелее весом. Задрожали руки, он зажал их коленями, чтобы успокоить, но затрясся весь, поклацывая зубами, с недоверием спросил:
— Н-не может быть?
— Во, харя… Сын, говорю, магарыч с тебя! Дай ты ему, бабка, стакан, что ли, а то он окочурится тут от радости.
Летяга налила еще полстакана и посмотрела бутыль на свет, оценивая уровень налитого, потом поставила бутыль, подумала, достала из шкафчика половинку очищенной луковицы.