— Разносолов нету…
Николай с трудом проглотил самогон, посидел, вроде как раздумывая, и засуетился:
— Надо мне туда, в этот… в роддом…
— Какой роддом?! — Васька удовлетворенно потирал руки в предчувствии магарыча. — Какой роддом? Забыл, как дочь забирал? Через неделю придешь, а сейчас тебе там все равно делать нечего. Газуй в магазин и ко мне. Яичню изжарю…
— В магазин, а? — Николай вопрошающе уставился на бабку Летягу.
— Бежи, милай, в роддом, не слушай этого шалапута, — бабка осуждающе глянула на Ваську. — Э-э… тебе б только шары налить. Шалопут и есть шалопут…
— Ну, ладно, бабка, — отмахнулся Васька. — Пошли, Колька, неча тут сидеть.
Он взял Николая под мышки, поднял с табуретки и повел к двери.
— А часы-то! — вспомнила Летяга. — Зентуй, че ли…
— Да-а!.. — Николай снял часы с руки и подал бабке. — Спасибо тебе.
— Не за что, милай, ты ей спасибо-то скажи… — проворчала бабка, убирая часы в шкафчик. — Раз обешшал… — будто успокаивая себя, закончила она.
Вера Бочарова находилась в роддоме вторую неделю, врачи уже косились на нее, но выписать не имели права, как жену геологоразведчика.
Целыми днями она сидела у окна и ждала, когда наконец приедет Николай и заберет ее и маленького Герку, Германа. На улице вовсю догуливала свои последние деньки весна. Уже, как факелы, светились зеленью деревья, отцветала сирень, и как-то ночью громыхал недовольно, будто разбуженный не вовремя, первый гром.
Николай не появлялся. Навещавшие Веру соседки докладывали, что он взял на работе отпуск и на радостях загулял. Николай и раньше любил на праздники покуролесить, но чтоб такое…
— Да что ты нервничаешь-то? — старались успокоить ее соседки по палате. — Радуется, видать, сыну, вот и загулял…
— Радуется… — уныло отвечала Вера. — А мне-то каково? А девчонки дома как? Небось и последить некому.
Женщины понимающе кивали и молча сочувствовали ей, им были понятны и близки тревоги Веры.
— Не любит он меня, не любит. Любил бы, разве ж так поступил… Гужуется где-то с этим Васькой беспутным, небось с бабами… — плакала Вера.
— Ну уж ты себя не трави, не трави… Не придумывай чего нет, не такой Коля, чтоб за Васькой-то тянуться…
— Да уж… — Вера платочком промокнула глаза. — У него и до меня еще Люська была, которая у них коллекторшей работает.
— Так то была… — многозначительно говорили бабы. — А то есть, верный он у тебя, ничего себе такого не позволит. Самостоятельный мужик…
Успокаивали женщины Веру, но того не понимали, что для себя она уже решила — пусть бы даже у него было с кем, все-таки с беременной женой тяжело мужику выдержать, пусть было, но почему не едет, не забирает, ведь стыдно перед людьми… Ой, как стыдно — и за него, неизвестно куда пропавшего, и за себя, вроде брошенную.
— Вера! Верка! — донеслось с улицы через раскрытое окно.
Вера выглянула на улицу — внизу, под окном их палаты, стояла подружка по работе на ферме Анастасия Шапошникова.
— Вера! — крикнула еще Настя и будто споткнулась, увидела Веру. — Ты что, совсем себя довела? В зеркало-то глянь — худющая, бледнющая…
— Дома-то у меня как? — устало спросила Вера и всхлипнула.
— Нормально. Корову вашу Нина доит. А твой-то появился, сегодня утром приехал, к тебе собирается.
— Нужен он тут, опухший-то… — с обидой возразила Вера.
— Ниче… — неопределенно махнула Анастасия и засмотрелась в конец улицы. — Да вон он, кажись, едет… Лошадь-то вроде геологоразведская, Сивуха…
Все в деревне знали Сивуху геологоразведки. Этой лошади было неведомо сколько лет, некоторые даже говорили, что она в разведке с войны, но это, конечно, было сомнительно. Держали Сивуху из жалости, возила она в столовую продукты из района, тем и оправдывала свое существование.
Вера хотела было полюбопытствовать, кто там едет, точно ли Николай, но пересилила — обида взяла верх.
— Да глянь! Глянь, чего он вычудил! — кричала Анастасия и показывала пальцем в сторону, откуда должен был появиться Бочаров-муж.
Из соседних окон повысовывались все бабы, что-то заобсуждали, загалдели, засмеялись.
Услышав их смех, Вера отошла от окна и села на свою постель.
— Вера! Вера, ну ты посмотри на него! Не зря ждала-то?!
Ее чуть не силой подхватили и подвели к окну.
Внизу стояла понуро Сивуха, которой все в жизни надоело, и равнодушно шлепала своими вислыми губами, а на телеге среди целого воза черемуховых цветущих веток сидел Николай, и припухшая его физиономия расплывалась в какой-то дурной улыбке.