— Ну вот, «в этой одежде»… Я дам тебе шерстяную кофту, а платок сними, и ничего… ничего.
Он сидел в небольшой жаркой комнатке, пахло чем-то кислым, нездоровым.
Иван заранее продумал, что он скажет Ларисе, но здесь на ум ничего не шло. Он сидел и не думал ровно ни о чем, это было состояние опустошенности, точно так же с ним бывало, когда он слушал классическую музыку — он тупел и не понимал от чего — от музыки или от безделья. Вошла Лариса. Лицо ее было заплакано, но она держалась. «Москва слезам не верит, — подумал Иван. — Похудела, подурнела, жалкой стала, а было… Надо что-то сказать. Что?»
— Тетенька, вы, может, выйдите, — обратился он к медсестре и подумал, что вначале надо бы поздороваться с женой. — Здравствуй, Лариса.
— Здравствуй, — тихо ответила она.
— Одних оставлять не положено, — сердито сказала нянечка и утвердилась возле стены.
«Черт возьми! Как же говорить при посторонних? Надо было раньше думать, ведь можно было предположить…»
— Здравствуй, — еще раз повторил он, чтобы хоть как-то нарушить наступившую тревожную тишину.
— Тетя Надя, оставьте нас, прошу… — всхлипнула Лариса.
— Ладно, посидите.
— Мамаша, я ж не убивать ее пришел, — возмутился Бочаров.
Нянечка строго посмотрела на него и молча вышла.
— Здравствуй, — в третий раз машинально повторил Иван, смешался, почувствовал это и, стараясь справиться с волнением, добавил: — Пришел вот повидаться, поговорить.
— Да.
— Надо нам что-то думать. — Ему казалось, что он говорит убедительно.
— Да. — Лариса сложила руки на коленях и рассматривала свои ладони.
Иван посмотрел на ее коротко постриженную голову, опущенные худые плечи и замолчал. Хотелось пить, даже лучше горсть снегу, чтобы зубы заломило.
— Я слушаю, говори, — она подняла голову.
— Что говорить-то, я не знаю.
— Но ты же пришел.
— Пришел.
— Вот и посмотри на меня, какая я стала жалкая.
— Ты не так поняла, не злорадствовать я здесь, за другим.
— Зачем же?
— О жизни поговорить.
— Работаешь?
— В аэропорту. Что-нибудь хотел тебе принести, да ничего не придумал, — солгал он, и она почувствовала неправду.
— Ничего мне не надо от тебя, успокойся, — сказала она усталым голосом, в котором слышалось: «Ах, оставьте меня!» — Говори о жизни.
— Собственно, и говорить нечего. Живу, работаю. Нормально. Помнишь, когда поженились, купили на толкучке старое бельгийское ружье, еще мать твоя ругалась, что деньги зря тратим, отремонтировал, только стрелять все равно нельзя — раковины в стволе. Висит теперь на ковре. Рог еще купил, тоже повесил…
«Что я мелю?! И про рог не вовремя…»
— Да… Да… Да… — повторяла Лариса односложно. — Если хочешь о разводе, скажи прямо. Я согласна. Спасибо, что приехал.
— Подожду пока.
— Скажи — стыдно одному идти в загс…
— Нет, что ты! Не в этом дело!
— В чем же?
— Не знаю. Хотел увидеть тебя, мы ведь давно не виделись. Я вот вылечился, здоров, почти… С палочкой хожу, но хожу.
— Видела, как ты из суда выходил.
— Да, да. Мне тогда, честно говоря, тошно стало. Как это вышло? Почему именно с тобой… с нами?
— Не вернешь.
— Да.
— По всей вероятности, на Октябрьские праздники… тетя Надя говорит, меня выпишут.
— Не надо об этом, Лариса, не место.
— Почему? Ведь все ясно.
— Все! Поговорили, пора и честь знать, — вошла в комнату нянечка. — Больной нельзя нервничать по разным поводам.
Лариса просительно посмотрела на нее: «Еще, еще минуточку!»
— Не могу, не могу… Вы и так уж долго сидите.
Лариса встала.
Дверь за ними закрылась плотно и как-то очень уж надежно.
В БУДУЩЕМ ВРЕМЕНИ?..
Дул северо-западный ветер, самый настырный на Урале. Он поднимал с земли опавшие листья и вдруг стихал. Листья, медленно кружась, падали, но ветер вновь налетал порывами и, не давая им коснуться земли, уносил прочь.
Иван вышел из крашеных, болотного цвета, дверей, сопровождаемый любопытным взглядом вахтера.
Куда шел? Никогда потом он не мог это вспомнить. Не было ни желания, ни настроения анализировать, осмысливать поступки. На душе было пусто и холодно, и казалось, впрочем, почему только «казалось»? — так оно и было — закончился большой и тяжелый период в жизни, нечто препятствующее движению жизни вперед сломалось, и впереди вот он! — путь прямой и ровный, но в то же время где-то в глубине сознания тлел уголек тревоги. Впереди, там в будущем времени, были опять задачи, и не верилось, что это когда-то кончится. Что он уже полностью расплатился своими бедами за те минуты, когда был по-настоящему счастлив.