Под ним у костра сидел Рогов-старший и свертывал кошму.
— Просушить бы, обволгла малость… — ворчал он про себя.
— Где ж Аполлинарий Осипович? — спрашивал Смоковников и выносил из грота мешки, ружья и лотки.
— Придет, никуда не денется… — Рогов был спокоен и сосредоточен на своем занятии.
Полинька смотрел на их приготовления и никак не мог уловить что-то важное, что-то такое… И вдруг: Айгуль! Да, Айгуль! Что он с ней сделал? Где она?
Он поднял камень потяжелее и прямо с обрыва прыгнул на отца.
Рогов был оглушен, но защищался, как матерый волк, затравленный собаками. Смоковников забился в грот и наблюдал за схваткой.
— Ублюдок, — шипел Осип, — изничтожу, как щенка, раздавлю, прыщ!
И плохо бы пришлось Полиньке, но движения Рогова были не точны. Иван Иванович уткнулся лицом в ладони, но слышал ужасавший его хруст костей и хрипение обезумевших отца и сына.
Раздался всплеск, и все стихло.
Тишина еще больше испугала Смоковникова. Ему казалось, что вокруг вырастает что-то огромное, жуткое своей силой и дикостью. Он напрягся, ожидая взрыва, выхода этой силы, но тишина не прекращалась.
— У-у-у-у… — завыл служащий нотариальной конторы и отнял ладони от лица.
У воды лежал Полинька, он все еще сжимал камень. Осипа на берегу не было. Всплеск! — промелькнуло в сознании Смоковникова. Он выбрался из грота и подошел к Полиньке. Парень истекал кровью, на голове его кровянились рубленые раны.
Иван Иванович затащил Полиньку в грот, сбегал за водой и промыл раны. Солнце уже встало, и леса на дальних горах, и само озеро — все как-то оживилось, зажило своей таинственной вечной жизнью.
Полинька умер к вечеру.
Смоковникову было страшно наедине с покойником, и он не стал рыть могилу, просто обложил Полиньку камнями, чтоб не растерзало зверье, помолился и, решив, что долг исполнен, ушел в сторону далекого города.
БЕРЕСТЯНЫЕ ПАРУСА
Мы бежали по обочине дороги, а в водосточной канаве, весной превращавшейся в судоходный канал, качаясь на волнах, преодолевая бурные пороги, мели, неслись на всех берестяных парусах наши кораблики. Они сталкивались и перевертывались, но они не бывали потопленными, потому что они были «наши».
Мы бежали по обочине, а из-под каблуков наших кирзовых сапожек (мечта и гордость, не то что девчоночьи — резиновые) разлеталась в разные стороны великолепная черная грязь. Тогда в нашем городке было мало машин, ходил один лишь автобус и грязь была просто отменная — даже руки ею мыли.
У двухэтажного бревенчатого дома, загибающегося на перекрестке двух улиц углом, на скамье сидел Нема. «Нема» — потому что глухонемой. Он сидел, положив рядом костыль и вытянув по нему культю, отрезанную по колено. На нем была неизменная, застегнутая наглухо грубая шинель, солдатская с опущенными ушами и козырьком шапка, на здоровую ногу Нема надевал старый стоптанный кирзовый сапог.
Нема выглядел всегда одинаково небритым и голодным.
Откуда он появился в городе, кто его родители, чей он, какого роду-племени — мы не знали. Женщины его жалели, мужчины или не замечали, или, наоборот, когда случались праздники, зазывали выпить. Мы, мальчишки, дразнили и даже довольно часто, но лишь когда Нема был трезвым, трезвый он обычно делал вид, что пытается поймать насмешников, и радостно повторял: «Нэ-э-э! Нэ-э-э!»
Выпив же, Нема преображался, становился злым и даже буйным, махал костылем и частенько в кого-нибудь попадал, а попав — неожиданно смирялся, начинал плакать, все жалеючи хлопали его по плечу и говорили: «Да ладно, ладно, слышь ты…» Нема пытался поймать и поцеловать эти дружелюбные руки и тянул, тянул свое: «Нэ-э-э! Нэ-э-э!» И взрослые мужики, носившие на пиджаках медали, глядя на Нему, становились жалостливыми, подсаживались к безногому и, обняв его, тоже проливали слезу. Это было странно…
…Взрослые гуляли. В те времена умели гулять. В общежитии, где мы жили семьей, пока отец не построил дом, тоже гуляли сильно. Пили, пели, плясали, дрались. Дрались жестоко: тогда в общежитии жили фронтовики, двое бывших полицаев, вернувшихся из глубин Сибири, и уголовники, много было деревенских, попавших в город в поисках счастья. Мы, пацаны, шныряли между ног пляшущих или дерущихся, лазали под столами и пели вместе со взрослыми: «Из-за острова на стрежень…», или «Бродяга, судьбу проклиная…», или «Враги сожгли родную хату…»
И, когда взрослые запевали, Нема ковылял куда-нибудь в угол, и казалось, ему хочется стать невидимым и неслышимым. Он ставил костыль между ног и, не мигая, смотрел из угла на поющих. Глаза его влажно блестели, и весь он становился сиротливым и одиноким.