Похоронщик Руба поднял голову, долго, сузив глаза, смотрел на Нему, желваки на его лице задвигались, словно шатуны, потом он, видимо пересилив злость, сник и махнул рукой:
— Пускай его…
Мы давно замечали, что эти двое безногих не любили друг друга. Я говорю «не любили» потому, что в те годы для нас, детей, существовали две категории человеческих отношений — огромная любовь и ненависть, такая, как между фронтовиками и полицаями.
ПОМИНКИ
После похорон фронтовики устраивали поминки. И на поминки приходило все общежитие, кроме полицаев, и все выпивали по полстакана водки из бутылки, на этикетке которой была нефтяная вышка; выпив, морщились, торопливо занюхивали корочкой хлеба, потом, ткнув корочку в соль, закусывали и уходили. Напиваться не полагалось. Фронтовики к похоронам своих относились серьезно и хотели, чтобы все было как у людей.
Поминки по Ивану Беляеву были испорчены.
Явились пьяные Перевощиков с Лапиным и стали «качать права».
Лапин все больше молчал, он вообще был угрюмым и «тупым», как говорили взрослые, «выступал» Перевощиков.
— Мы тоже хочем упомянуть Ваньку, — заявил он, входя в комнату, в которой жил покойный, и уже это было нахальством со стороны бывшего полицая. Все молчали.
— Ну чево молчите? Наливай, Горшков!
— Уйди, — прохрипел Руба и сдавил стакан так, что суставы пальцев побелели. Рядом с ним стоял его старший сын Володька. В обязанности Володьки входило довести отца до дому после поминок, потому что, выпив, Руба гнал лошадь как угорелый и мог покалечить прохожих. Володьке, помнится, завидовали все мальчишки: «порулить» лошадью — это, конечно, не фунт изюму.
— А че? — разорялся Перевощиков. — Че мы — не люди? Мы тоже оттрудили свое. Чем я хуже этого татарина? — и он ткнул пальцем Керима, всю войну, и даже больше, просидевшего в лагерях.
Керим побледнел, но молчал. Его мучила чахотка, и он был добрым человеком, Керим.
— Уйди, гнида! — опять захрипел Руба, и Володька просительно потянул отца за пустой рукав:
— Не надо, папка…
Но Руба уже рассвирепел. Он оттолкнул сына, и Володька заплакал.
— A-а… мать-перемать… — просвистел костыль и врезался в грудь Перевощикову. — Уйди, мразь!
— Лягушка! — Перевощиков стал засучивать рукава и двинулся в обход стола к Рубе. — Я тебе счас и последнюю ногу выдерну.
Это было уже через край, и фронтовики сразу вскочили с мест. Перевощиков приостановился, но, видимо, привык в колониях быть битым. Схватив за горлышко пустую бутылку, он разбил ее о стену и шагнул навстречу фронтовикам.
Но между ними стоял Керим.
— Это наши дела, — сказал он, вытолкнул полицая в коридор и вышел сам.
Лапин остался в комнате, потом, видимо что-то сообразив, выскочил в дверь.
Порядок восстановился, но все сидели взбудораженные. Потом в комнату влетела жена Перевощикова.
— Убили! Ой, убили!
Тут уж фронтовики не усидели и толпой вывалились в коридор. У стены лежал, сжимая окровавленное бутылочное горлышко, Перевощиков. Рядом сидел Лапин, а по коридору ходил Керим, просил у всех «ненужный трапка» и затыкал огромную рану на лице, полицай пробил ему нос, и кровь никак не унималась.
Жена Перевощикова принесла воды и стала отмачивать мужа.
— Ироды! Гады! Сволочи! — орала она визгливо. — Убить человека им хоть бы что! Татарва проклятая.
— Не ори, — Руба ткнул ее в бок костылем. — Сучка полицейская, Керим — человек, а твой дерьмо.
— А ты… ты… лягушка!
Руба скрипнул зубами и замахнулся батогом:
— Убил бы, не будь ты бабой.
— Убей! Убей! Мужика убили и меня убейте! — она, как плохой артист, для пущей убедительности стала рвать на себе платье, но тут зашевелился Перевощиков, и жена его, видимо вспомнив, что платья на дороге не валяются и зазря их рвать не стоит, опять стала поливать водой на шею мужа.
ПАМЯТЬ О КОРОВЕ
Говоря о детстве, прошедшем в маленьком городке, затерявшемся в горах Урала, где жил Нема, жили бывшие фронтовики, бывшие уголовники, все рабочие карьера, так вот, говоря об этом, нельзя не вспомнить и не сказать несколько слов о корове, тем более что все это касается Немы…
Есть памятники собакам, и волчицам, и лошадям, и слонам, и черт-те знает еще кому, но люди как-то неблагодарно отнеслись к корове, а ведь именно корова вскормила человечество.
Мы, общежитские, были детьми хиловатыми и, наверное, не от нехватки хлеба, хлеба нам хватало, а от того, что бегали целыми днями «как лыски», по словам моей мамы, вспоминавшей кобылицу, подаренную ей дедом когда-то в мифические времена богатые.