— Дура! Он же вконец пропадет, в цехе заклюют, в поселке все кости вымоют, я же убиваю его! Э-эх! И с тобой… такой… я всю жизнь прожил!
— Дак толком бы объяснил, Петя…
Он метнулся к двери, схватил с вешалки кожаную летную куртку, подаренную сыном Николаем, и, уже открыв дверь, остановился:
— Запомни: я с ним воевал! Он меня… мне… — не договорив, Петр шагнул за порог и хлопнул дверью.
В эту ночь Петр так и не пришел домой, Татьяна допоздна ждала, не понимая, с чего это муж так злится на себя, ведь много же нервов он уже потратил с Лехой Сапожниковым? Чего он столько лет нянчился с ним? Неужели ж только потому, что воевали вместе? Так и она в войну со многими работала, многое перенесла, но ведь не все ей друзья-подруги? Предложили Лехе уволиться — цехком постановил, а муж подписал, дак что ж за трагедия? Был бы другой на его месте, тоже подписал бы и даже не вспомнил. И какая здесь разница?
А Петр Калмыков всю эту ночь бродил по улицам городка, перебирая в памяти год за годом всю войну и постоянно возвращаясь в воспоминаниях к зимней ночи сорок первого года, когда…
…Засекли их сразу на нейтралке. Осветили ракетами и начали обстрел из пулеметов по секторам. Надо было возвращаться. И вот здесь-то перебило ноги Лехе Сапожникову, неудачливому его земляку… Петр взвалил его на спину и пополз. Оба они были в маскхалатах, и все-таки пулеметчик то ли чутьем определял их, то ли что-то выдавало, но только немец пристрелялся и бил точно. Пули ложились то впереди, то позади них, пулеметчик вроде бы играл в кошки-мышки. И Петру стало страшно, страшно потому, что он понимал: в любую секунду его жизнь может оборваться по чьей-то прихоти. И вот это осознание зависимости своей жизни от чьего-то желания парализовало его волю, возникла подленькая мыслишка: а ведь Леха-то сверху, его первого, а меня, может, и не достанет…
Они скатились в воронку. Сапожников хрипел, из уголков рта у него толчками вытекала кровь. Петр ощупал его, на спине нашел две раны. И ему стало вдруг стыдно за себя, противно. Он взял Сапожникова на руки и, выкарабкавшись из воронки, пошел к своим во весь рост. Опять затарахтел пулемет, но тут с нашей стороны ударили из пушки, и стрельба прекратилась.
За то, что он вынес товарища из-под огня противника, Петр был награжден первой медалью «За отвагу». Но никогда за всю жизнь не мог забыть, как, очнувшись, перед отправкой в тыл, Леха, улыбаясь вымученно, одними губами, на которых запеклась студенистыми сгустками кровь, сказал слабо:
— Живи, Петр, вот такая мне невезуха.
И когда Леха вернулся через полгода из госпиталя (а ведь мог бы попасть и в другую часть), и позднее они никогда не вспоминали о том случае. И это тоже болью отдавалось в душе Петра, значит, он чувствовал тогда в поле, на снегу, под огнем, что Петр испугался, может, даже мыслишка Петра ему передалась? И всю войну в каждом бою перед глазами Калмыкова была та улыбка Лехина, взгляд его, какой-то ехидный и в то же время несчастный. Воевал Петр на совесть, награды получал, а Леха, раненный за войну тяжело и легко восемнадцать раз, заработал лишь «За победу над Германией». Как это случилось, не объяснил бы, наверное, ни один из командиров их роты, которых за время войны сменилось более двадцати.
И когда после войны они устроились в один цех, на один участок, Петр постоянно чувствовал его взгляды. Леха смотрел с ненавязчивой, но такой едкой, жалкой и странной ухмылкой, что Петру делалось не по себе. Леха Сапожников стал для Петра Калмыкова его больной совестью.
Годы работы не сблизили их и не разделили. И вот…
Домой Петр вернулся только под утро, многое решив для себя, и сразу лег отдыхать, к восьми надо было в цех.
Татьяна толкнула его в семь часов.
— Вот, отец, телеграмму принесли. Николая-то перевели временно в другую часть. Скоро новый адрес пришлет.
— Ну и ладно, — Петр покосился на телеграмму, но не взял.
— Ешь вот… — суетилась жена.
— Чаю выпью. — Петр присел возле стола, прямо через носик чайника выпил холодной заварки. Осмотрелся, будто впервые вошел в этот дом, а не прожил в нем тридцать лет. — Дай-ка мне на чем писать.
Татьяна достала из комода и молча положила перед ним общую тетрадь и авторучку. Петр, прикусив от усердия язык, как можно ровнее вырвал лист чистой бумаги и стал писать:
Начальнику цеха товарищу Кержакову Л. Н.
от Калмыкова П. Е.
Заявление
Прошу уволить меня по собственному желанию. Считаю, что занимаемой должности соответствовать перестал. Грамоты не хватает, пора отдыхать.