Калмыков с тем же равнодушием, с которым слушал Быка, перехватил занесенную руку, хотя и знал — не ударит, и круто заломил ее. Герка взревел и заматерился.
Петр наклонился к его уху:
— Быков, я служил в разведке, когда тебя еще в проектах не было. Запомни и не высовывайся, — он толкнул Быка, и тот отлетел к бочке. Слесари стояли молча, потом повернулись и пошли по своим делам. Бык погладил локоть с какой-то нежностью и сочувствием к себе, обиженному… Видимо, ему было не привыкать к обидам. К силе он относился по принципу: боишься — значит, уважаешь. Он сел на стул и захныкал, но потом, чувствуя, что это никому не нужно, никто не посочувствует, посмотрел на Петра недобро:
— Погоди, начальник, будешь еще кровь собственную пить и соплями закусывать, погоди…
Петр, склонив голову, наблюдал за ним. Странно, он любил, когда его пугали. Потому что верил: если человек без друзей и врагов, значит, он ни рыба ни мясо — барахло. И если уж есть у человека хотя бы враги, значит, жить еще стоит.
…Двенадцать дней отработки пролетели как один миг. Наверное, очень уж не хотелось Петру уходить из цеха, к которому прирос душой, прикипел, в котором прошли лучшие годы жизни. В последний день, когда прозвенел звонок и возвестил о конце смены, все, весь цех, собрались в красном уголке. Пришли директор завода и секретарь парткома.
Директор постучал авторучкой по графину и, откашлявшись, сказал:
— Сегодня мы провожаем на заслуженный отдых двух наших товарищей, людей, которые добрую половину жизни прожили в стенах этого цеха. Я говорю «прожили», потому что действительно для них заботы нашего завода стали делом жизни. Прошу в президиум Петра Егоровича Калмыкова и Алексея Михайловича Сапожникова…
Леха Сапожников стоял со слесарями, он как бы отделился от кузнецов, провожающих на пенсию своего начальника участка и расположившихся поближе к президиуму. Петр наблюдал за Лехой и заметил, как изменилось лицо, когда назвали его фамилию. Кривая улыбка сползла, он смутился, побледнел и как-то ссутулился. «Так и знал, — подумал Петр, — пришел на меня глянуть, радость испортить…» Но не зря он ходил в партком, ходатайствовал за Леху. Не зря хотел, чтобы праздник был и для Сапожникова. Какой-никакой, а праздник. Их посадили чуть сбоку от стола, рядом.
— Фронтовики, они вместе ушли на фронт, воевали в одной части, вместе вернулись на завод… — продолжал директор, но Петр почти не слушал его. — И разрешите от нас, от всего нашего завода преподнести вам, дорогие наши ветераны, подарки на память: цветные телевизоры. Будьте всегда в курсе дел страны и всего мира. А уж нас просим не забывать. Приходите в гости, не забывайте своих друзей… Да, а телевизоры вам доставят прямо домой.
Потом еще говорили речи, аплодировали. И Петр, как-то не улавливая отдельных слов, понимал лишь, что хвалят их с Лехой, и думал, что надо хотя бы смутиться, в лицо ведь хвалят-то, но все происходило как во сне.
После собрания и небольшого банкета в столовой кузнецы шли все вместе, гурьбой. Провожали их с Лехой до дому. И Леха был растерянно-радостен. Улыбался, что-то рассказывал, отвечал, спорил… Петру было не до него. Он слушал себя. Слишком все было маловероятно — после стольких лет работы и вдруг — все! Пустота — ни забот, ни тревог, будто бежал, торопился и вдруг встал, встал и оторопел: что же это?!
Когда они дошли до дома Калмыковых, уже стемнело. Все прощались с Петром, и Сапожников пожал ему как-то торопливо руку: пока, мол, и уже все собрались идти дальше к Сапожникову, но Леха вдруг решил остаться.
Когда кузнецы ушли, они сели на скамеечку возле палисада, закурили.
— Ну? — недовольно покосился Петр. — Что ты хотел?
Сапожников не спеша попыхивал папиросой и вроде бы даже не обратил внимания на недовольство Калмыкова. И оба они в этот момент понимали, что главное не недовольство одного или равнодушие другого, главное — это то, что связывало их все годы.
— Ты что делать-то собираешься? — спросил Сапожников, как бы между прочим.
— Не знаю, — неуверенно ответил Петр. — Не думал.
— И я не знаю! — обрадовался Леха. И опять воцарилось молчание. Петр докурил свою сигарету, щелкнул окурок, и огонек, описав длинную дугу, разлетелся искрами по дороге.
— Ладно, пойду, — Петр встал. — Моя-то заждалась.
— Да, пора, — согласился Леха, подумал и добавил: — Ты на меня зла не держи.
— Ничего, — смутился Петр и подал Лехе руку. — Может, зайдешь?