…В этот день Ленька работал во вторую смену. Поэтому с утра он основательно выспался, потом, привычно выслушав нотации матери, которую все жители поселка изводили жалобами на сына и просьбами «прижучить певца», и, забрав гитару, отправился на репетицию. Дело в том, что он не так давно почувствовал, что вырос из «коротких штанишек» уличного певца. И создал ансамбль.
Их было четверо, как и битлов. Барабаны они сделали из кастрюль различных размеров. Были у них и три гитары. Ленькина шестиструнная и две семиструнных.
Ансамбль был любимым детищем Верхотурова, поэтому и сегодня репетиция закончилась, когда до работы оставалось полчаса.
Не заходя домой, Ленька помчался на завод.
Каждые десять минут Круль бегал в конторку мастеров и по селектору докладывал директору завода о ходе аварийных работ.
Уже метров тридцать пять было освобождено от этажерок. Надо было пройти еще метров десять, то есть вытащить три этажерки, но это было уже в самом пекле, в самом аду, и, возвращаясь после очередной ходки, ребята подолгу отдыхали. Им расстегивали костюмы, чтобы хоть немного охладить раскаленные тела.
Это было нудным и долгим занятием, и Хмур Хрумыч нервничал:
— Мужики, мужики, да хоть по две ходки делайте и отдых, какая разница — одну или две…
«Мужики» молчали. Лень было открывать рот, от жары в горле першило и горело. Они пили воду и поглядывали на печь, смахивая со лба и бровей пот. На полчаса раньше или позже вытянут последние этажерки — не это главное, главное — предстояло разобрать завал и вытянуть завалившиеся этажерки, а это не в кино сходить, тут надо будет лопатой помахать.
…Осталась последняя этажерка, дальше — завал.
В печь, волоча за собой трос с крюком, ушел Ленька Верхотуров. Он уходил в печь, и яркий свет прожектора бил ему в спину, отражаясь от серебристой ткани, окружал Леньку ярким ореолом.
— Надо бы сменить ребят, — сказал Иван Иванович.
— Чево? — Хмур Хрумыч сидел возле лебедки и курил.
— Сменить, говорю, надо ребят.
— Ниче, сдюжат.
— «Сдюжат»… — передразнил Лабутин. — Самого бы туда.
Круль спорить не стал, только презрительно глянул на старика и, глубоко затянувшись, выпустил дым кольцами.
— Э-эт же…
— Упал! Упал! — закричал слесарь, следивший за Ленькой. — Упал! Не подымается!
— Ну, дождался? — Иван Иванович, почему-то опустив одно плечо, пошел к печи.
Круль вскочил, засуетился, замахал руками.
— Скорее! Собирайте Шелехова! Шелехов, бегом! Бегом!
Ленька не дошел до этажерки несколько шагов. Заломило, застучало в висках, в глазах поплыли круги, и дальше он уже ничего не помнил.
Он лежал там, на темном полу печи, освещаемый прожектором, весь какой-то бесформенный, словно куча серебряного хлама.
— Шелехов, быстрее! Быстрее!
Митька еще раз ополоснул лицо водой, насухо вытерся ветошью и надел шлем. Он взял ручную тележку для перевозки различных малогабаритных грузов, потому что знал — волоком Леньку не вытянуть, сил не хватит на такой жаре.
И когда дошел до Леньки и стал втаскивать его на тележку, сознание помутилось, к горлу подступила тошнота, и он понял — завал им не разобрать. Шелехов развернул тележку, зацепил на последней этажерке крюк и тяжело, почти падая на ручку тележки, пошел к выходу.
Тележку с Ленькой он вывез нормально. Слесари вместе с Лабутиным и Зыряновым стали снимать с Леньки шлем, расстегивать застежки костюма…
Митька почувствовал, что больше не может сдерживаться, отошел за печь. Желудок сдавили невыносимые спазмы, он наклонился, и его стало рвать желчью. Видимо, даже воды в желудке не было, вышла потом. Не стало уже и желчи, а желудок все давило и давило. Митька стонал и гладил живот, стараясь успокоить нутро.
— Ha-ко воды попей… — В ладонь ему легла дужка чайника. Он запрокинул голову и стал пить, пить, пить…
Полил из чайника на лицо и оглянулся. Позади стоял Лабутин.
— Как?
— Легче… Что там Ленька?
— Отхаживают.
Они вышли из-за печи. Ленька, весь мокрый, будто его облили из ведра, полусидел на тележке, плечи его поддерживал Круль. Один из слесарей совал в нос Леньке ватку с нашатырем. Верхотуров морщился, чихал, пытался увернуться от руки. Движения его были вялыми и какими-то неестественными, будто у пьяного. Но взгляд становился все светлее и осмысленнее, и наконец от отвел нашатырь, помотал головой и сел, спустив ноги с тележки.