— Дак чево рассказывать… красиво.
— Ну.
— Да-а… — Володька сокрушенно махнул рукой. — Обмишурился я там напоследок.
— Че?
— Ну из суда вышел, трясет всего, вроде как на нервной почве. Думаю, дай возьму чего, выпью, нервы-то и расслабит. Взял мерзавчик фанты, чтоб культурно, все же Москва… Зашел там недалеко, в Новодевичий монастырь, там еще могила Дениса Давыдова, сел на скамейку, только приложился — милиция, двое. «Ты чего тут распиваешь?» — «Трясет», — говорю, а они, не разобравшись, в чем дело, что на нервной почве у меня. «Марш, — говорят, — отсюда!» Я им толкую, мол, приезжий я, судиться приезжал, а они: «Тем более, — говорят, — если опять не хочешь судиться, очисти территорию». Ну, я и ушел. Обидно, вроде я алкоголик какой — и это в столице!
— Обидно, — согласился Кружкин.
— Да, — подтвердил Гаврилыч и полюбопытствовал: — А инструмент в какую цену брал?
— Сорок.
— Ишь ты… хорош инструмент-то. Может, продашь?
— Ну да. Он мне самому нужен… Фонтан буду делать, как в музее, а может, еще и лучше.
РАЗОЧАРОВАНИЕ
Было ему уже под пятьдесят, а жизнь все как-то не складывалась. Сначала война — отец на фронте, мать с утра до ночи у станка на заводе, а он один дома, голодный и холодный, неухоженный. Залезал на огромную русскую печь, долго хранившую тепло, и мечтал: вот кончится война, вернется батя…
Война кончилась, отец не вернулся, и, бросив школу, пошел Гришуня учеником в бригаду плотников. Да тридцать лет и проплотничал.
Дома рубил-катал по всему району, и мечталось ему, молодому, что начнут возводить в Москве большой бревенчатый дворец, как в учебнике истории, и пригласят его, Гриню, и прославится он на всю Россию, приедет в свой городишко на личной «Победе»… Но не сбылось.
Деревянные дома вообще перестали строить, и плотничья профессия пришла в упадок. С год Гришуня проторчал на стройке, сколачивая леса, настилая полы, а потом, решив заработать горячий стаж и пенсию побольше, пошел на завод в подручные, надеясь при своей сметке и жизненном опыте скорехонько выйти в кузнецы.
Но металл ему «не дался». Привыкший не спеша тюкать топориком, знавший все секреты дерева, Лычкин никак не мог проникнуть к сердцу железа. Начнет греть заготовку — сожжет, попробует ковать — несуразица выходит. От кузнеца — ругань, дело стоит, а нервы-то не железные. Только и радости что обеденный перерыв — сходить в столовую да поиграть в домино.
А потом конец рабочей смены и опять думы — ну почему уродился таким невезучим, почему жизнь-то не сложилась? Пенял он на поколение свое военное, ох, пенял… Да тут еще эти выходные…
С утра в баньку сходит, и делать нечего, опять лежит, думает, мечтает. Может, в развивающихся странах начнут из дерева строить, плотники понадобятся…
…Он лежал на полатях. Жена его, Галина, разбалтывала веселком тесто на блины. Старшие, Генка и Ромка, где-то шастали, только последний, поскребыш Витька, сидел за столом напротив матери и ныл:
— Мам, ну дай хлебушка с песочком…
— Никакого хлебушка! Поешь добром и пойдешь!
— Ну ма-а-ам!..
Витька-сопляк, собираясь на улицу, всегда брал с собой корочку хлеба, посыпанную сахарным песком. Но кто-то из въедливых соседок сказал Галине, что это, мол, Витька ваш всегда с куском, дома-то не кормите, что ли? Ну, естественно, Галина применяла к Витьке меры.
— Ма-а-ам!
— Нечего кусочничать, я тебе сказала — жди блины!
— Ма-а-ам!
— Дай ты ему этого «хлебушка с песочком»! — не выдержал Гришуня. — Надоело!
— Ага! Развалился! Надоело ему, а я тут кручусь! Только дом да работу и вижу. О господи! Скорее бы пенсия, да эти оболтусы женились.
«Эти оболтусы», Ромка с Генкой, давно отслужили в армии и работали на заводе. И деньги хорошие зарабатывали, и в очереди на квартиры стояли, а вот невесты все как-то мимо них ходили.
Галина продолжала держать свою полную гнева речь, но Гришуня, привычно не слушая ее, замурлыкал себе под нос совсем невеселое: «Ты не вейся, черный ворон…», слез с полатей и засобирался.
— Куда это? — неожиданно спокойно, будто опомнившись, спросила Галина.
— Дак, пойду к Ворохопке, обещался он по кузнечному делу растолковать.
— Та-а-ак… — Галина, подбоченившись, приступила к мужу. — Значит, Ворохопка… Сроду не ходил, старым гузном обзывал, а теперь собрался… друзьями стали?
Гришуня понимал, что жене обидно за их прожитую без горизонтов жизнь, за бабье пожилое одиночество, за блины, наконец, но ничего не мог поделать с собой, — тянуло из дому, хоть волком вой!