На углу улиц Булатной и Кленовой аллейки в тени русских кленов стоял пивной ларек, он и ныне там, ларек.
Гришуня остановился, узнав ребят из своего ремонтно-механического цеха. Мастер токарного участка Гордей Гаврилыч пил пиво с токарями Кружкиным и Урванцевым.
Мастер токарного был знаменит не только своим именем, но и славным прошлым. Гаврилыч воевал в составе Первого Украинского фронта, был единственным в городе кавалером всех трех орденов Солдатской Славы, и частенько его отпускали с работы на разные встречи и конференции.
Кружкин и Урванцев были молодыми ребятами и вроде бы ничем не приметными, но портрет Кружкина висел на заводской Доске почета, и каждый мог убедиться, что он — лучший токарь завода.
А Володька Урванцев, по конструкции хлипкий малый, был знаменитость цеха. Все знали про его проделки, и кто-то их осуждал, а кто-то просто смеялся; и еще Володька знаменито пел, особенно перед получкой, и, поговаривали, какой-то вдове оказывал материальную помощь, а может, и не помощь, одно было ясно — какие-то деньги Урванцев выделял сироте или даже сиротам. А может, в Фонд мира.
«Какие люди, а?! — восторженно думал Гришуня, и почему-то они казались ему необыкновенно близкими, родными, хотя знаком он был только с Гаврилычем. — А! Дед Ворохопка, старый ты, старый… внучка… хлеб двумя пальцами… Вот они, люди-то, вот! И я с ними! И никаких!»
Он пошарил в кармане, ощупал несколько монет, оставшихся от обеденных денег, и уже надумал присоединиться к токарям, когда обратил внимание на странного пожилого мужичка.
Такие жучки-мужички постоянно вертятся у пивных точек, и в общем-то ничего в них интересного нет, но этот был особым.
Мужичок был в драной шапке, на ногах — шитые-перешитые бурки с калошами, и ко всему старинная офицерская форма — широченное галифе и китель с двумя рядами пуговиц.
Смотрел он жестко, но при этом как-то угодливо суетился, то и дело почесывая поясницу, будто у него там сидел комар или шмель и кусал его, кусал.
Вот он, мужичок, с кем-то заспорил из-за очереди, заволновался: «Да я, мать вашу, Берлин брал, кровь, понимаешь, мешками…»
И Гришуня подумал, что действительно, может, мужичок брал Берлин, а ему, может, и пива не достанется, а может, и не на что выпить пива-то, и решил угостить мужичка, поговорить с ним… И уже было двинулся к очереди, но тут… На него наехал мальчишка на велосипеде.
Гришуня упал, больно ударившись головой о камень, мальчишка поднял велосипед, пробежал пару метров, вскочил в седло — и был таков.
А Лычкин лежал и смотрел в небо, он был оглушен падением и ничего не слышал.
Вот над ним наклонился мужичок из очереди, что-то сказал. Гришуня смотрел на него и ничего не понимал, но неожиданно услышал, как мужичок говорит:
— И-их ты… Не вовремя-то как… Тут только очередь подошла, а Маруся («Киоскерша», — догадался Гришуня) побежала в «скорую» звонить! Ну надо же?! А?!
Лычкин хотел встать, успокоить мужичка и пристыдить, мол, эх ты, человек в беде, а ты про пиво… Он потянулся ближе к мужичку, что-то сказать — шепотом, одними губами, но сказать. Потянулся, потянулся, но тут ему стало грустно-грустно, силы покинули его. Он откинулся на мостовую и умер.
ПАРОМ И ЛЕШКА
Неудачи начались позавчера.
Лешка Барков в тот день впервые поцеловал Таню и от радости натворил глупостей.
Вообще, весь день целиком был нормальным, кроме разве того, что днем отец разворчался из-за материных книг. Мать у Лешки — главный технолог листопрокатного цеха, а отец всего лишь дамский парикмахер. Правда, высокого класса… Книги он любит, много читает и уж поговорить о каких-нибудь «тенденциях в современной литературе Франции» может не хуже, чем некоторые учителя литературы. А ругается отец из-за книг по металлургии, да и то, Лешка это давно понял, потому, что ревнует мать к работе. Грустно быть парикмахером, если жена у тебя командир производства.
Ворчит отец, когда матери нет дома.
Вот и в тот день он ходил по квартире и ворчал, что в комнате нехватка воздуха, потому что все заставлено книгами.
Лешка у себя гладил брюки, готовился к свиданию и слушал отца. Он сочувствовал и понимал его, а вот, поди ж ты, настроение все-таки испортилось.