— Ничего не знаю, я сам вон с ночной смены до дому не дойду никак.
— Радуешься? — Серега раздраженно пнул по ножке стула, на котором устроился Юдин. — Чему радуешься-то?
— Да не радуюсь я… — забеспокоился Витька. — Чего ты бесишься? Ваш Маркин во всем виноват, а ты на меня взъелся! Он думал на самолете в Москву-то, а билет не достал, взял на поезд, ну вот раньше и выезжает. А сменный тебя просил вызвать. Маркину-то еще собраться надо. Турист тоже. Второй раз за границу едет. Он в Югославии был с отдыхом, а теперь аж в Англию намылился.
Серега, не обращая внимания на Витьку, ходил по комнате, хотелось что-нибудь сломать или разбить. Ребята там, у памятника, ждать будут. Собирались сегодня устроить выход по большой программе. Во-первых, зайти познакомиться с невестой Языкова, бывшего сержанта, проводника служебно-розыскной собаки, потом надо было съездить в больницу, навестить Кумыкова. Борька Кумыков, по прозвищу Шляпа, после службы пошел в милицию и на днях, как писали в городской газете, «вступил в схватку с вооруженным преступником». Преступника Шляпа задержал, может быть, того самого, за которым бегал во время учебных тревог на границе, да вот в больницу угодил. А дальше ребята рассчитывали съездить в парк, сходить в кино, а вечером дискотека. Все рухнуло. Прождут, поругают и с опозданием вдвоем поедут к невесте Языкова. И Шляпа обидится. Э-эх! Серега махнул на все рукой и заглянул на кухню.
— Мэ-эм, рубаху мою рабочую выстирала?
Мать хлопотала возле стола, что-то про себя напевая.
— Зачем тебе сегодня рубашка?
— Да вон… Витька пришел Юдин, на работу вызывают.
— Праздник ведь. А ты и не завтракал, да и рубашка еще не глажена.
— Праздник… Праздник… — проворчал Серега. — Сойдет и неглаженая, не в театр. Молочка попью и пойду.
Он вернулся в комнату. Витька дремал, запрокинув голову на спинку стула, и тихонько всхрапывал. Серега ткнул его в плечо.
— Ну ты и резкий парень, насчет поспать. Домой давай…
— А-а… — Витька очумело вытаращил глаза. — Чево?
— Домой, говорю, иди. Отсыпайся.
— Угу, сейчас. — Юдин даже не встал, а как-то осторожно слез со стула и, уже боком протискиваясь в дверь, спросил: — Идешь?
— Куда же деваться-то?
— Ну и хорошо. А мне сменный ваш сказал, что, если ты не согласишься, к Афиногенову зайти, да уж больно далеко до него топать. — Серега даже присел от такой подлости соседа. А Юдин прикрыл дверь, резво простучал каблуками по веранде и крыльцу и клацнул, как автоматным затвором, щеколдой ворот.
Первым делом Серега зашел на печь. Печь гудела и вздрагивала всем своим кирпичным телом, дышала нестерпимым жаром, выбрасывая из своего чрева протуберанцы белого пламени. Жидкий металл бунтовал, но его укрощали плавильщики — друзья Сереги по работе. Нравилось Панову это огненное дело. Нравилось даже тем, что работают плавильщики в три смены, спокойнее, настроение было какое-то углубленно-философское. Вспоминалась граница, дозоры, в которых о многом думалось, мечталось. Нравилось Сереге и то, что их работа была уважаема всеми на заводе — горячая сетка, вредность — все это оценивал рабочий цеховой люд, и отношение к плавильщикам было особое. Даже в столовой они шли без очереди, всем было известно: у плавильщиков перерыв маленький.
Меж собою плавильщики жили дружно. Да и то: не было среди них тунеядцев, сачков, на печи все видно — кто ты и что ты. Только Колька Маркин, парень годами за тридцать, держался всегда особняком, за что, наверное, и получил прозвище Сектант. Маркина недолюбливали, и больше всего за то, что как-то болезненно он относился к деньгам. Зарплату в кассе получит — обязательно пересчитает, аж пальцы подрагивают, противно ребятам смотреть. Плавильщик деньги не считает. Плавильщик — трудяга, не деньги он ищет в своей работе, а самого себя. Так вот.
Сейчас Сектант угрюмо бросал лопатой в печь шихту, хотя, как определил Панов, особой нужды в этом не было — металл не кипел, печь работала ровно. Впрочем, Маркина можно было понять: собрался уезжать, пришел отпрашиваться, а его до прихода подмены заставили работать.
Серега недовольно покосился в сторону Сектанта и показал ему, скрестив руки над головой, — шабаш!
— Явился. — Маркин, бросив лопату на кучу шихты, подошел к нему.
— Пришел, скажи «спасибо», — резонно возразил Панов. — Идем переодеваться. — Серега махнул свертком, в котором была чистая рубашка, в сторону раздевалки. Сектант кивнул: понял.
По раздевалке плавильщиков плавал теплый туман. В душевых уже недели две барахлил кран горячей воды, и из щелястой двери сквозняком несло пар.