На станции переливания крови дали по шоколадке и напоили чаем с булочкой за семь копеек. Лобанов на радостях выпросил для всех по медали «Донор СССР» третьей степени. Топорков спрятал шоколадку в карман, имея в виду санитарку Люсю из лазарета, которая ухаживала за ним, когда он, Аркашка, болел воспалением легких, а медаль прицепил под гвардейским значком для солидности. Лицо его алело.
Потом ехали в город и дремали. По дороге остановились у гастронома, и капитан принес конфет, сигарет и бутылку вина. Вино выпили для восстановления кровяного запаса и опять задремали.
Полковник приехал в казарму, всем сказал спасибо и отослал спать. У Колесова было доброе настроение. Он зашел в каптерку первой эскадрильи. Старшина Яцышин мирно дремал над списком личного состава. Полковник взял график нарядов, в графе Топоркова и доноров сделал прочерки на весь месяц. Старшина очнулся, подумал-подумал и спросил:
— Товарищ полковник, а на работу их можно? — Старшина уже тридцать лет прослужил в армии и любил говорить так: «Тридцать лет в армии — это вам не конкурс песни».
Полковник помолчал и ответил вопросом на вопрос:
— Старшина, вы читали когда-нибудь Грина?
— Никак нет, — Яцышин загрустил, потому что, если начальство отвечает на вопрос вопросом, это грустно.
— Вы знаете, старшина, мы мало читаем, нам некогда, а потом мы начинаем мечтать о пенсии. И это ненормально.
Старшина ничего не понимал. Он думал, что можно было бы, конечно, можно, почитать этого самого Грина, но чем натирать пол, если на складе нет мастики.
— Да, — продолжал полковник, — существует поэзия, моя жена много читает, дочь играет в народном театре Золушку. Они с женой спорят, говорят об искусстве, а при мне замолкают, считают солдафоном.
Старшина краснел. Ему было стыдно за боевого командира, но он старался что-то понять.
Полковник потер переносицу, налил воды из графина, выпил, потом он сидел и задумчиво смотрел на старшину. Яцышин вдруг понял, но молчал. В комнате отдыха спорили, то и дело доносилось:
— Дай перехожу! С тобой невозможно играть!
Потом стало тихо, и вдруг кто-то запел романс «Вот мчится тройка почтовая». Старшина стал суровым.
— Кто это поет? — спросил полковник.
— Гладышев, товарищ полковник, он дневальным стоит.
— Дневальный поет, — полковник, как бы сожалея о чем-то, посмотрел на старшину, — что, он всегда поет?
— Всегда, он в консерватории учился.
— И почему не доучился?
— Не знаю, не говорит.
— А вообще, что за парень?
— Да смирный, — старшина махнул рукой, встал. — Я его сейчас успокою.
— Пусть поет.
Старшина сел. Полковник налил еще стакан воды, покачал головой:
— Дневальный поет… солдафон… хм. — Он выпил, посмотрел в окно. — Ну, я пойду, старшина… — не то спросил, не то просто сказал Колесов, и это сбило старшину.
— Идите, — брякнул Яцышин и смутился. — Простите, товарищ полковник.
— Ничего. До свидания.
Старшина остался в глубокой задумчивости. Полковник прошел по казарме, постоял возле Гладышева, неожиданно поправил штык, висевший у дневального на поясе, и вышел.
Под вечер, когда все офицеры, кроме дежурного по полку, уже были дома, на аэродроме приземлился маленький самолетик АН-14, из которого, кряхтя и проклиная годы и свою грузность, вылез генерал-майор Михайлов Михаил Иванович, с которым Колесов когда-то учился в академии.
Михайлов пешком проследовал в домик и оттуда позвонил на КП, в штаб и в конце Колесову.
— Здорово, Михайлов, — поприветствовал он полковника.
— А, Михал Иванович! — обрадовался Колесов. — Ты откуда звонишь? Что? Не слышу! Ну да… Как жена? Нормально?
— Нормально жена, — успокоил однокашника Михайлов. — Как друг тебя предупреждаю, я твоему полку команду дал, так что собирайся, — и положил трубку.
— Все шутки, футбол не посмотришь… — пробормотал Колесов и выключил телевизор.
После ужина смотрели по телевизору футбол. Аркашка занял отличное место, метрах в трех от экрана и чуть-чуть сбоку. И вот, когда счет был уже один-ноль в пользу спартаковцев и тбилисцы предприняли штурм, когда Кипиани вывел на удар Шенгелия и Шенгелия, увернувшись от Романцева… взревела сирена.
— Сорок третий! Сорок третий! Что у вас случилось? — неслось из кабины пункта управления. У лестницы, ведущей наверх, в кабину, столпились летчики, техники и механики, прислушивались.