Ханов явно нервничал, потому что он вдруг ни с того ни с сего обернулся к Карлыеву и спросил:
— У вас какое-то замечание?
— Нет, я просто сижу и слушаю вас, — отрицательно покачал головой Карлыев.
— Вы закончили? — осведомилась Шасолтан. — А то я бы хотела уточнить некоторые вещи.
— Какие, к примеру?
— Одну минуточку, Шасолтан! Я несколько облегчу вашу задачу, — проговорил Дурды Кепбан и, быстро выскочив из кабинета, так же быстро вернулся. Он бросил на стол две большие фотографии размером с ученическую тетрадь. — Пожалуйста, полюбуйтесь тем исчезнувшим человеком. Кстати, он не был членом нашей артели.
Снимки переходили из рук в руки.
На одном из них в тени полуразрушенного древнего сооружения с красивым, покрытым глазурью куполом, рядом с огромным подносом, на котором среди монет валялись смятые рублевки и трешки, сидел, поджав под себя ноги и перебирая четки, человек с клочковатой бородой в белой чалме и в полосатом халате.
На втором снимке можно было узнать того же человека. С голой головой и босыми ногами он спал в какой-то пустой келье, а рядом с ним стояла недопитая бутылка водки.
— Где же это снято? — поинтересовался секретарь райкома.
— Это святое место, товарищ Карлыев, называется Дуе-боюн, — охотно пояснил Дурды Кепбан. — А это — тамошний новый смотритель, тот самый Артык-ших, который почел за благо скрыться.
— Откуда же снимки? — спросил Карлыев.
— У меня есть племянник-археолог, который давно уже ворошит прах старого Мары, — ответил Дурды-ага. — Он и снимал. Парень не промах, сами видите. Ведь Артык-ших и лису может поучить хитрым уверткам. Его не так-то просто поймать за хвост, — добавил Дурды Кепбан и снова засмеялся.
— Не понимаю, над чем вы смеетесь, товарищ Кепбанов! — продолжал наступать председатель райисполкома. — Если бы я был на вашем месте, то не смеялся бы, а плакал! В том, что этот Артык-ших так низко пал, виноваты вы. От хорошей жизни человек не бросит дом и хозяйство, чтобы ютиться в каких-то развалинах, где полно змей и скорпионов. Вы, видимо, не смогли подойти к нему, обидели его чем-то. Насколько я понимаю, в заявлении Гайли Кособокого указывается, что отсюда его изгнал не кто иной, как Тойли Мерген. Кстати, когда вы будете рассматривать заявление этого Гайли?
— Исключать его надо из колхоза, — устало заметила Шасолтан.
— Может быть, вы еще объявите Тойли Мергену благодарность? — съехидничал Ханов.
— А что вы думаете? Следовало бы! — разозлилась Шасолтан.
— Та-ак! — хлопнул себя по колену Ханов. — Вот теперь вы сказали правду! Вот теперь вы наконец раскрыли свой облик! За критику исключить, а за самоуправство наградить! Интересно, как вы отнесетесь к такому ответу, товарищ Карлыев? — обратился он к секретарю райкома. — Смотрю я, они тут совсем распустились. По-моему, и старому председателю, и новому председателю следует немедленно влепить по строгачу. Если сейчас же не принять решительные меры, мы никогда не избавимся от скандалов в этом колхозе!
— Как у вас все просто получается! — покачал головой секретарь райкома. — Выговоры — не цветы, чтобы их собирать и преподносить букетами. Так дела не наладишь.
— Но они же тут ничего не поняли!
— Еще как поняли! — ответил Карлыев. — Если бы не поняли, не раскрыли бы нам своих секретов, не признали бы своих недостатков…
— Мне ваша тактика ясна!.. — замахал рукой Ханов. — Скажите прямо, что хотите все сгладить, — и точка!
— Знаете что, раз очередь дошла до меня, давайте этот разговор приурочим к более подходящему случаю, — сказал секретарь райкома и поднялся. — Что ж, товарищи, — обратился он ко всем, — из сказанного тут сегодня урок один — никогда не поступайтесь ни человечностью, ни интересами коллектива. Будьте здоровы.
Когда Карлыев и Ханов вышли из правления "Хлопкороба", был уж поздний вечер.
Провожая гостей до машины, Шасолтан спохватилась:
— Чуть не забыла, товарищ Карлыев. Все хочу спросить у вас об одном деле. Вот вы говорили, ни в коем случае не поднимать целину, не прокопав дренажного коллектора. Ни гектара!