— Напрасно.
— Почему же напрасно? Если людям неинтересно то, что им говорят, зачем же отнимать у них время?
— Это совсем разные вещи! Я не ученый, а начальник. Я не читаю лекций, я даю указания.
— Ты не понял моей мысли, Каландар.
— Понял.
— Ничего не понял! Тебе не приходило в голову, что ты даешь ненужные указания? Вот ты, например, проводишь совещание. Ты знаешь, в каком настроении ушли от тебя люди? Благодарны ли они тебе за твои напутствия и указания?
— Мне не нужна их благодарность, Байры, мне нужен план. Понятно?
— Да, вижу, что говорю впустую. А ведь я не случайно вспомнил о лекторах. Ведь и руководитель по существу — тот же педагог. И тот, и другой учат людей. Если умного педагога слушают с интересом, то на лекциях болтуна сидят потому, что обязаны сидеть, и если к одному руководителю обращаются с охотой, то к другому — по необходимости.
— Тебе, Байры, не хирургом быть, а, как наш Карлыев, философом.
Байры Оразов был несколько обескуражен поведением товарища. Вместо того чтобы рассердиться или хотя бы возразить, Ханов глупо расхохотался. А теперь сидит с безразличным видом, будто его этот разговор вовсе не касается.
— Скажи мне лучше, Каландар, что ты узнал в ЦК о своем заявлении?
— Сначала оно будет рассматриваться на пленуме райкома.
— Тебе надо было забрать заявление.
— Мне предложили, но я отказался.
— Напрасно.
— Я не из тех, Байры, что садятся на верблюда и прячутся за луку седла. Я не какой-нибудь скандалист. Я ставлю вопрос принципиально. Или Карлыев, или я! Две бараньи головы в одном казане не варят.
— В ЦК правильно решили направить твое заявление в райком. Пусть, мол, сам народ решает.
— Именно это мне и нужно! — подхватил Ханов. — Не думаю, что окажусь в проигрыше. Хотя, конечно, Карлыев, чтобы опозорить меня, такую философию разведет, только держись. Представляю себе, какую он развернет деятельность. Но материала у них против меня нет. А у меня в руках факты. И я буду бить их философские разглагольствования фактами. Словом, уверен, что почти весь партийный актив района поддержит меня. Поэтому я спокоен.
Солнце начинало клониться к Копет-Дагу. Ханов посмотрел на часы:
— Ох ты, уже, оказывается, много времени. Через пятьдесят минут я улетаю. Вон и машина пришла.
Джерен принесла чай и поставила перед гостем.
— Спасибо, Джерен-ханум, чай попьем дома.
Ханов встал, подтянул ремень и надел сапоги.
— Как бы там ни было, а про жену свою не забывай, Каландар, — сказала Джерен. — Шекер умная и добрая женщина.
— Какая бы она ни была, кланяться я перед ней не стану.
— Не упрямься, а подумай! — посоветовал другу Оразов. — В споре я забыл сказать, что собираюсь к вам в район, хочу навестить свою ученицу.
— Как ее фамилия?
— Сульгун Салихова. Она работала в городе. А недавно перешла в колхоз. Написала мне, собираемся, мол, открыть хирургическое отделение в колхозной больнице. Просит помочь советом. А как поможешь в письме. Вот я и решил съездить. Давно не бывал в колхозах, так что с удовольствием прогуляюсь.
— Ах ты, безбожник! Если уж будешь в наших краях, то остановись у меня. Я тебя повезу в пустыню и покажу, как мы охотимся.
Ханов попрощался с хозяевами.
Джерен покачала головой и каким-то сдавленным голосом сказала мужу, глядя вслед Ханову:
— Байры! По-моему, он болен. Не может здравомыслящий человек так поступать.
— Да, если честолюбие — болезнь, то Каландар безнадежно болен.
— Неужели нельзя ему ничем помочь?
Байры Оразов пожал плечами.
Через неделю после поездки Ханова в Ашхабад состоялся пленум райкома. Заседание началось утром, а кончилось под вечер.
Забот в районе было еще много. Неуместный приказ Ханова оставить на время сооружение коллекторов вызвал много путаницы и неурядиц, осложнив подготовку колхозов к весеннему севу будущего года.
Как раз об этом и предстояло говорить на пленуме Карлыеву. Доклад секретаря райкома был уже, в общем, готов, когда из ЦК переслали заявление Ханова.
Надо сказать, что слухи об этом заявлении еще раньше просочились в район. Поговаривали даже, будто Карлыева куда-то переводят, а его место займет Ханов. Люди типа Баймурада Аймурадова не скрывали своей радости.