Осторожно ступая, снова появилась секретарша.
— Что же вы не идете домой?
— Мне еще надо кое-что перепечатать, — ответила девушка.
— Завтра перепечатаете. Ведь дома, наверно, ждут.
— Маме я позвонила… Караджа Агаев просил принять его.
— Агаев?.. Что ему надо?
— Не знаю. Говорит, что должен срочно повидать вас.
— Срочно? Ну, пусть зайдет.
Войдя в кабинет и неизвестно чему радуясь, Агаев раздвинул губы, поблескивая золотыми зубами.
— Садитесь! — Карлыев показал на кресло.
— Хоть я и знаю, что вы очень устали, — извиняющимся тоном начал ревизор, — но сердце мое не успокоилось бы, если бы я не пришел.
— Слушаю вас.
— Я сегодня мог бы выступить не хуже других. Я подготовился, но… — замялся он.
— Надо было выступить, если было что сказать.
— Да, верно, однако я решил, что так будет лучше.
Агаев сунул руку за пазуху и вытащил пачку аккуратно сложенных бумажек. Дрожащей рукой он протянул их секретарю райкома.
— Что это?
— Это… это… моя несостоявшаяся речь.
— Что?
Голос Карлысва прозвучал громче обычного, и Агаев понял, что затеял ненужное дело, но отступать было уже поздно.
— Я написал свою речь. — Он облизал засохшие губы и продолжал: — Вы напрасно поддержали Ханова. Если бы вы только знали, что этот человек творит!
— Например?
— Я скажу, но вы на меня не сердитесь, товарищ Карлыев.
— Говорите, — Карлыев с трудом сдерживал раздражение.
— Например, каждый раз, отправляясь на охоту, Ханов вдребезги разбивает государственную машину и оставляет ее в пустыне.
— Разве у Ханова тысяча машин?
— В его ведении есть мастерская. По его приказу шоферы в темноте приводят на буксире сломанную машину и по ночам ремонтируют ее. Но это еще ерунда.
— Как это — ерунда?
— Есть и похуже вещи. Вам, вероятно, известно, что у него, кроме законной жены, здесь, в городе, живет еще одна женщина…
Секретарь райкома с презрением посмотрел на Агаева и оттолкнул от себя его записи:
— Зачем вы мне все это говорите? Сидели целый день, молчали, мужества не хватило выступить, а теперь пришли ко мне в кабинет!.. Вы знаете, как это называется?
Агаев расстегнул пуговицы на вороте и вытер лоб.
— Мой долг сказать правду, товарищ Карлыев, — попытался он оправдаться. — По-моему, долг каждого коммуниста…
— Чей? Коммуниста? — рассвирепел Карлыев. — И вы еще называете себя коммунистом?
— Если вам не понравилось то, что я сказал, считайте, что я ничего не говорил.
— Эх вы, уже пошли на попятный. В ком бы ни ошибался Ханов, в вас он, кажется, не ошибся. Я не знал, что вы такой мелкий пакостник.
— Что, что вы сказали?
— Сказал, чтобы вы уходили, сейчас же, немедленно!
Растерянный и жалкий, Агаев нерешительно взял со стола свои злосчастные записи и, спотыкаясь, вышел из кабинета.
Солнце уже зашло и на улицах зажглись фонари, когда Каландар Ханов подъехал к воротим своего дома на исполкомовской "Волге".
Обычно он, вылезая из машины, бросал через плечо водителю: "Завтра приедешь во столько-то!" — с силой захлопывал дверцу и, не оглядываясь, шел во двор.
Сегодня все было не так. И это не без удивления отметил молодой парень, который с недавних пор стал возить Ханова. Хозяин не торопясь вылез из машины, тихонько толкнул дверцу, словно боясь причинить ей боль, и приостановился у калитки.
Шофер деликатно спросил:
— Если вам надо куда-нибудь ехать, я подожду, Каландар-ага.
— Кажется, я отъездился, — задумчиво произнес Ханов.
— Может быть, что-нибудь привезти или отвезти?
Ханов молча достал из гимнастерки деньги и протянул их парню.
— Пятьдесят рублей отвези моей матери. Я тебе показывал, где она живет. А на остальные купи хлеба, колбасы, если найдешь, мягкий сыр, возьми граммов триста. Словом, если не лень, купи чего-нибудь, чтобы хватило на пару дней. Ты же не женат, так что знаешь, какая пища нужна холостяку.
— А выпить что-нибудь прихватить?
— Выпить у меня найдется.
Несколько дней Ханов не показывался на люди.
Широкий двор и сад, усеянный цветами, просторный многокомнатный дом и никого рядом. Если не считать преданного пестрого пса. И хотя сюда никто не приходил и никто отсюда не выходил, пес изредка гавкал, просто давая знать о своем присутствии.
Впрочем, хозяину сейчас и нужно было одиночество. Он думал. И днем, и ночью, и когда ложился, и когда вставал, и за бутылкой, и за чаем.
И чем больше думал, тем больше запутывались его мысли. Конечно, он и не предполагал, что так получится. Даже не тот факт, что его освободили, мучил его, а то странное и необъяснимое обстоятельство, что секретарь райкома взял его под защиту. Он был абсолютно уверен, что Карлыев первым выскочит с предложением снять его, Ханова, с работы.