Что же все это значит? Если бы Карлыев написал такое заявление на него? Мог бы он простить? Нет! В порошок бы стер. А как поступил Карлыев? Защищал своего противника перед всем народом! Почему он так себя повел? Может быть, он проявил особенно утонченное двуличие, чтобы затуманить людям глаза? Посмотрите, мол, какой я добрый и выдержанный человек! А что, если он говорил от чистого сердца?
Ханову казалось, что ему станет легче, если он сумеет расшифровать, все эти "может быть" и "а что, если". Но сколько он ни думал, наясных вопросов становилось все больше.
В этих раздумьях Ханов не замечал, как летит время. Он просто вдруг понял, что не может больше сидеть в пустом доме. Тоска заела. Да и как же было не затосковать привыкшему к активной деятельности человеку? Работа. Охота. Уютный дом. Вкусная еда. Хорошо заваренный чай. А сейчас — одиночество. Стол, заваленный грязной посудой. Колбаса и сыр, и снова колбаса и сыр. Черствый хлеб. Да еще ко всему, чтобы выпить пиалушку чая, надо бежать на кухню и ставить чайник. Уж к этому он решительно не приспособлен.
— Вот когда мне нужна Алтынджемал! — сказал он, поразившись звуку собственного голоса.
Да, они живут в одном городе, но Алтынджемал теперь недосягаема. И хотя вслух Ханов произносил имя своей возлюбленной, в глубине души он думал о Шекер, боясь даже самому себе признаться в этом.
Сколько ни повторяй слово "халва", во рту слаще не станет. Так и от его раздумий — теперь это он понимает — толку не будет. Надо выйти на люди и немножко проветриться.
Ханов привел себя в порядок и во второй половине дня вышел из дома.
На центральной улице, пересекавшей весь город, было особенно многолюдно.
Возле кино толпился народ. Ханов остановился. Шел итальянский фильм с участием Софи Лорен и Марчелло Мастроянни. У кассы была давка. Но он и не собирался идти в кино, просто его внимание привлекла хорошенькая женщина, изображенная на афише. Его заметил директор хлопкозавода. Вытянув шею, он помахал Ханову из толпы:
— Есть билетик, пойдемте!
Ханов отрицательно покачал головой. Ему было не до кино.
Больше нигде не задерживаясь, он довольно быстро добрался до ресторана дяди Ашота.
Ашот Григорьевич находился в зале и, увидев Ханова, пошел к нему навстречу.
— Не ожидал, не ожидал!
"Узнал, наверно, обо всем и теперь хочет поиздеваться!" — подумал Ханов и грубовато спросил:
— Разве у вас не для всех открыто?
— Что вы, товарищ Ханов! — добродушно улыбнулся директор. — Очень рад видеть вас здесь, польщен. Правда, я вас не сразу узнал. Привык видеть в гимнастерке. Но должен сказать, что костюм вам, пожалуй, больше к лицу. Идемте, идемте.
— Куда вы меня ведете?
— У нас есть отдельные кабинеты. Там спокойнее.
— Нет, устройте меня здесь. Я и так бегу от одиночества.
— А не шумно ли тут будет?
— Не беда.
Свободных мест не было. У стены стояли два столика с табличками "занято". Именно туда и повел Ашот Григорьевич Ханова.
— Пожалуйста! — пригласил он гостя, сняв с одного столика табличку.
Запахи уксуса и лука, гулявшие по просторному залу, разожгли аппетит Ханова.
— Чем будете кормить и поить? — спросил он.
— Дай бог здоровья дяде Ашоту, для вас он отыщет и птичье молоко, — пошутил директор.
— Вы сегодня, как я погляжу, в хорошем настроении?
— Если к нам почаще будут приходить такие посетители, как вы… — Ашот Григорьевич не договорил и почтительно склонил голову.
— Я голоден, Ашот Григорьевич. Несколько дней горячего не ел… Шашлык есть?
— Шашлык жестковатый. Мясо старого барана-производителя. Лучще возьмите люля-кебаб. Молотое мясо помягче.
— Неужели у вас делают шашлыки из старого барана?
— Я и сам удивляюсь не меньше вашего.
— От того, что вы сидите сложа руки и удивляетесь, вашим гостям лучше не будет. Надо требовать, Ашот Григорьевич, требовать! Разве у нас мало двухгодовалых овец?
— Нам их не дают. А когда мы хотим купить на базаре, вы сами не позволяете.
— Этого еще не хватало! На базаре! — возмутился Ханов.
— Простите меня, по ничего худого в этом не вижу. Я бы вообще все рестораны перевел на хозрасчет. Уж тогда-то мы бы угощали своих посетителей любым блюдом! — Заметив, что Ханов его не слушает, Ашот Григорьевич предложил: — А может быть, попробуете нашей жареной рыбы?