— Наверное, мороженая?
— У нас все мороженое.
— Откуда рыба?
— Наша, местная. Мургабский сом.
— Вы и мургабского сома замораживаете?
— А что делать? — развел руками Ашот Григорьевич. — Ведь как получается: ловит одно ведомство, а продает другое.
— Ну, давайте тогда, что есть.
Едва директор скрылся за бархатной шторой, официантка принесла на узорном подносе бутылку армянского коньяка, бутылку грузинского шампанского и вазу с виноградом.
Окинув взглядом черноглазую, Ханов сказал:
— Если вы, милая, не поможете, я один столько не смогу выпить.
— Выпьете, сколько сможете, — холодно улыбнулась девушка.
— И то верно.
Официантка ушла и вскоре явилась с едой.
Ханов выпил рюмку коньяку и принялся за люля-кебаб. Тут он насторожился, услышав знакомые голоса. Перед буфетной стойкой препирались между собой Чары и Ширли Лысый.
— Слушай, Чарыджан, не заставляй меня больше пить! — встряхивая бородкой, кричал, словно глухому, уже веселенький Ширли. — Если влить в брюхо старой коровы пиво, которое я сегодня выпил, оно лопнет, как надутый пузырь.
— Значит, ты покончил с намазом и перешел на пиво? Ну ладно, а на водохранилище поедешь?
— Ты мне не говори про водохранилище, Чарыджан. Чуть только я отдаляюсь от Овадан, как мне становится не по себе.
— Выходит, и правда, ты влюблен в свою Овадан.
— Если у тебя будет такая жена, как Овадан, и ты ее будешь любить!
— Что же мне сказать прорабу? Он держит для тебя новенький бульдозер.
— Да говори что хочешь!
— Не можешь или жены боишься?
— Вот, ей-богу, Чары!.. Допивай свое пиво и сматывайся на водохранилище, а я пойду домой.
— Нехорошо, Ширли, не по-мужски. Не надо было обещать.
— Отвяжись от меня, Чары. С меня хватит и маленькой мастерской, тем более, что она близко от дома. Прихожу. Делаю то, что приказывают. А вечером с женой сижу. Скажу чай — чай несет. Скажу чурек — чурек. О другом рае и не мечтаю.
— Ну ладно, делай, как знаешь, — смирился наконец Чары и, поставив пустой бокал на буфетную стойку, собрался идти. Но Ширли положил руку ему на плечо и ткнул пальцем в зал:
— Кто это, Чарыджан?
— Где?
— Тот солидный мужчина, который сидит один за крайним столиком?
— Вроде Каландар Ханов.
— Он самый! Хоть и не в гимнастерке, а я его сразу узнал. Давай подойдем!
Чары схватил за руку покачивающегося приятеля:
— Стой! Человек обедает, зачем тебе мешать ему?
— Поздравлю! — хлопнув себя в грудь, сказал Ширли Лысый и обратился к буфетчику. — Налей, брат, два бокала пива! Один для меня, а второй для товарища Ханова!
— Не наливайте! — бросил буфетчику Чары. — С чем ты собираешься его поздравить? — не отпуская руку Лысого, спросил он.
— Ты ведь был в пустыне и ничего не знаешь! — И Ширли довольно громко рассказал о том, какие слухи бродят по городу.
— Ширли, это мальчишество!
— Почему? Помнишь, как он нас с тобой тогда "поздравил", чего же нам отставать? Скажем ему все, что думаем.
— Это подло. Почему ты молчал, когда он был на-чальником? Мужества не хватало? А теперь расхрабрился!
— Ну и пусть, говори что хочешь, а я пойду! — И Лысый двинулся по залу.
— Ширли, вернись!
— А?
— Потом не говори, что не слышал. Если ты сейчас скажешь ему хоть одно слово, даже просто "здравствуйте", больше никогда не подходи ко мне, я тебя знать не желаю.
Ширли хоть и был пьян, но, почувствовав, что Чары говорит серьезно, остановился и почесал затылок.
— Может, и правда не стоит?
— Тут и думать нечего! А если и есть о чем думать, так о собственной чести!
— Пусть будет по-твоему, Чарыджан! — сказал Ширли и хлопнул товарища по плечу. — Идем. Ты отправляйся на водохранилище, а я побыстрее явлюсь пред очи Овадан-ханум.
После того как они ушли, уже не сиделось и Хапову. Он подозвал официантку, расплатился и вышел.
То, что Чары произнес слово "честь" и разговаривал как истинный мужчина, ввергло его в прежние раздумья. И снова вспомнился Карлыев.
"Если и есть о чем думать, так о собственной чести!" Да, эти слова вполне можно вделать в золотую оправу. Наверно, суть каждого человека определяется словом "честь".
И мысленно Ханов представил себе тех людей, которых он сегодня случайно встретил.
Кто такой директор хлопкозавода? Самый обыкновенный чинуша. Он бы вполне мог не узнать снятого с должности Ханова. Но, очевидно, посчитал это бесчестным и предложил билет в кино.
А поведение Ашота Григорьевича? Ведь он, конечно, в тот же день услышал о решении пленума райкома. Но вида не показал. Наоборот, сначала пошутил, потом вел с ним серьезный разговор, как с должностным лицом, как с государственным человеком. И хотя обслуживание клиентов не входит в его обязанности, он сам устраивал гостя, всячески подчеркивая свое уважение. Ну, допустим, Ашот Григорьевич — человек, много повидавший в жизни, а кто такой Чары? Молокосос! Но ведь и он не захотел мстить. А того, кто заикнулся о прошлом, остановил, напомнив о чести.