К ним подъехал Дурды-бахши.
— Ты молодец, Клычли, — сказал он, пожимая юноше руку. — Подожди, я еще буду петь песни о твоей храбрости. А сейчас Махтумкули прав, надо подчиниться силе.
Тем временем сарбазы перевязали раненых, и Шатырбек скомандовал:
— Вперед! Да побыстрей!
Окруженные сарбазами, пленники ехали молча, думая о своей печальной участи.
Понуро сидел в седле Махтумкули.
Менгли… С каждым шагом коня он становился все дальше и дальше от нее. Надолго ли их разлука? Может быть, навсегда?
Глухо стучат копыта по сухой земле. И уходит, уходит в прошлое Менгли. Теперь она где-то там, по ту сторону вдруг вставшего на их пути водораздела. Судьба развела их дороги. И все-таки Менгли всегда будет с ним — в сердце, в его стихах, в его памяти…
Менгли!..
Молчит огромная, без края, степь. Молчат горы. Молчит далекое небо — как странно, оно одно и для Менгли, и для этих угрюмых сарбазов, и для шаха…
Только копыта вразнобой: тук-тук-тук…
Оглядываясь, исподлобья рассматривает сарбазов Клычли. Эх, сюда бы Човдура! Вместе они раскидали бы этих вонючих псов, освободили бы Махтумкули, ускакали бы к берегам родного Атрека. Надежный, верный друг Човдур.
Года три назад в эту же пору объезжали они вдвоем посевы пшеницы. Кони шли не спеша. Друзья разговаривали о том о сем, не ведая, что их подстерегают за ближайшим холмом бандиты. С гиканьем выскочили они навстречу, окружили. Човдур выхватил саблю, в мгновение оттеснил Клычли к стене обрыва, прикрыл собой. Разбойников было семеро. Трое из них, рассчитывая на легкую добычу, кинулись на Човдура. Их копья готовы были пригвоздить его к земле.
— Бросай саблю, слезай с коня! — приказал один, видимо, главарь.
— Лови! — крикнул Човдур и точным и сильным ударом выбил копье из его рук.
Второй стремительный взмах — и главарь бандитов, зажав ладонью рану на плече, повернул коня. А Човдур, используя замешательство среди разбойников, с воинственными криками стал наседать на них. Он так здорово орудовал саблей, что разбойники не выдержали натиска и бросились наутек.
— Эге-ге! — закричал им вдогонку Човдур. — В следующий раз пусть приходит кто-нибудь посильней да похрабрей! Пусть спросят Човдура! Вот тогда я покажу, что такое настоящая драка!
Бандиты долго еще слышали его басовитый, раскатистый хохот.
С тех пор и пополз по степи, по горным ущельям слух о том, что среди гокленов появился невиданный пальван, который мог потягаться в силе и мужестве с самим Рустамом.
А через год какой-то дервиш рассказывал самому Човдуру, как этот самый пальван будто бы сражался с семиголовым драконом и победил его.
— Как же зовут знаменитого пальвана? — пряча улыбку в усы, спросил Човдур.
— Имя его, — понизив голос до шепота и оглянувшись, сказал дервиш, — Човдур-хан.
Човдур рассмеялся.
— Уж так и хан?
Дервиш в испуге замахал на него руками:
— Что ты, что ты! Не смейся, не говори так! Сказывают, он не прощает обид.
— А где же он живет?
— Да где-то в ваших краях. Не довелось встречать?
Човдур похлопал дервиша по плечу, едва покрытому ветхой одеждой.
— Ну, где нам! Ты же говоришь, он хан. А мы простые люди. Только не верю я тебе. Уж если есть такие пальваны, то никак не среди ханов, это я точно знаю.
Да, знай Човдур о том, что его друзья в беде, догнал бы, выручил. Только откуда ему знать? Хитрее лисицы, коварнее волка оказался этот бек…
Молчал и Дурды-бахши. Он был один, роднее всех на свете были ему звонкий дутар да резвый конь, возивший его из аула в аул. Всюду любили его песни, готовы были слушать ночь напролет. И он пел не уставая, от зари до зари, изредка только смахивал пот со лба да отхлебывал чай из пиалы.
— Ты рожден быть птицей, — сказал ему как-то Махтумкули.
— А ты? — улыбнулся в ответ Дурды.
— Я? — Печаль мелькнула в глазах поэта. — Я — Фраги.
И сейчас, глянув на скорбное лицо Махтумкули, Дурды с болью подумал о том, что вот сбылось пророчество поэта. Судьба разлучила его с любимой, с друзьями, с родиной.
К вечеру молла Давлетмамед почувствовал себя плохо. Ныло в затылке, время от времени сердце словно бы обливали горячей водой.
Накинув на плечи теплый халат, он сел к огню, раскрыл толстую книгу Ибн-Сины, стал листать, отыскивая подходящий совет знаменитого врачевателя, но глаза быстро устали, и он отложил книгу, прилег.
Заглянула Зюбейде, спросила тихо:
— Ты не спишь, отец?
— Нет, дочка, я только прилег ненадолго.
— Тебе ничего не нужно?