— Нет, я полежу и встану. Скажи, вернулись бек и сарбазы?
— Я не видела их.
Давлетмамед вздохнул:
— Куда же они запропастились?..
Зюбейде молча ждала у двери.
— Ладно, иди, дочка… Хотя нет, подожди. Скажи, Мамедсапа уже дома?
— Они с Човдуром уехали в поле, должны скоро вернуться.
— Хорошо. Как вернется, пусть придет ко мне. Иди, Зюбейде.
Он снова остался один. Тревога заползла в душу. Мысли путались. "Где он, этот загадочный бек? Что задумал? А может, решил подкараулить Махтумкули в степи? Да нет, у него же приглашение самого шаха, пойдет ли он на такое? Приглашение… Это на бумаге. А устно шах мог приказать… мог приказать… Он все может, коварный властелин Ирана и Турана. Что же они задумали? Ох, не вовремя уехал Махтумкули! И этот бек… и Менгли… и боль в голове… А может быть, все уже вернулись и я ничего не знаю?"
Давлетмамед с трудом сел, прислушался. Обычные звуки вечернего аула долетали в кибитку. Поблизости верблюд позванивал колокольцем. Где-то заржал конь, простучали копыта. Чьи-то голоса доносились глухо и невнятно. Засмеялась Зюбейде.
Жизнь идет своим чередом.
И если вдруг не станет сейчас старого моллы, она не остановится, пойдет дальше — к лучшему. Что бы ни случилось — обязательно к лучшему. Он верил в это.
Давлетмамед вздохнул, поправил фитиль в каганце. Тени заметались по стенам кибитки.
За стеной раздался конский топот, голоса. Давлетмамед узнал — вернулся Мамедсапа.
Он зашел вместе с Човдуром.
— Ты звал, отец?
— Да, заходите, садитесь. Как там, в поле? Хороша ли пшеница?
— Хороша, — скупо ответил Мамедсапа. Он знал, что другое беспокоит сейчас отца.
— Где-то запропастились наши гости, — сказал Давлетмамед. — Не встречали их?
— Нет, не встречали, — сказал Мамедсапа и глянул на Човдура.
Тот спросил тревожно:
— А что, они не сказали, куда поехали? Может, совсем убрались?
Давлетмамед покачал головой.
— Сказали, что на охоту. Но чует мое сердце, тут что-то другое.
У Човдура гневно сошлись брови на переносице.
— Если они затеяли что-нибудь дурное против Мах-тум кули…
— Боюсь, что они перехватили его в степи, — перебил его молла.
Човдур сжал свои огромные кулаки. И вдруг схватился за голову.
— Вах, это же я привел их к вашему дому! Горе мне!
— Успокойся, сынок, — мягко сказал Давлетмамед. — Нет твоей вины в том, что злые люди пришли сюда.
Но Човдур уже вскочил на ноги.
— Все равно, — голос его зазвенел напряженно и страстно, — все равно я разыщу негодяев и выручу Махтумкули, если он попал в их руки! Ты едешь со мной, Мамедсапа?
Мамедсапа тоже встал, вопросительно посмотрел на отца.
— Конечно, поезжай, сынок, — сказал Давлетмамед. — Пусть сопутствует вам удача!
Вскоре он услышал, как в тишине ночи раздался гулкий стук копыт. Он вдруг оборвался невдалеке. Потом снова с удвоенной силой пророкотал по аулу и постепенно замер. Давлетмамед понял, что сын и Човдур взяли с собой еще кого-то из надежных парней.
— Не оставь их, великий аллах, — прошептал старик, — помоги в трудную минуту, отведи от них вражью саблю или стрелу!
Неслышно вошла Зюбейде, поставила перед отцом чайник чая, чистую пиалу, развернула платок со свежим, еще теплым, пахнущим дымком тамдыра чуреком и так же тихо ушла: чувствовала — беспокоить отца сейчас нельзя.
А он, поглощенный своими мыслями, своею болью, наверное, и не заметил ее.
Большую, долгую жизнь прожил молла Давлетмамед, многое испытал, о многом передумал, и книги его принесли ему известность, и выросли дети. Но был ли он счастлив? В чем-то своем, личном — в детях, которых любит и которые отвечают ему любовью, в творчестве, в наслаждениях, дарованных природой, — в этом — да. Но всегда его мучило другое, более важное, чем даже благополучие семьи, — жизнь народа. Он видел свой народ талантливым, храбрым, трудолюбивым и радовался этому. Но видел еще и грязь, и невежество, и кровь, пролитую невинно, и нищету, и попрание человеческого достоинства, — видел, принимал близко к сердцу, но ничего не мог сделать, чтобы помочь народу. И это угнетало, не позволяло даже в самые лучшие минуты сказать себе: "Я счастлив!" Потому что знал: радость временна, а страдание… Придет время — и все изменится к лучшему. Только вот когда?
Затих аул. Даже собаки угомонились. Погас каганец, но старик не обратил на это внимания. Он слушал.
Где-то далеко, наверное на берегу Атрека, родилась песня. Печальная, протяжная. Пела девушка. Давлетмамед узнал ее голос, и сердце его дрогнуло: Менгли.
Как жесток мир! Судьба отняла у сына любимую, а сейчас повела его самого неведомым путем. Куда?..