— Заходите, чья очередь, — сказал Тойли Мерген, оставив дверь открытой.
И снова всклокоченная толстуха ринулась вперед.
— Опять без очереди! — не на шутку возмутилась пожилая.
— Пропустите ее, тетя! — вмешалась какая-то молчаливая белолицая женщина. — Пусть идет, зато мы от нее избавимся…
— А ведь ты права, дочка!.. Сразу тише станет.
Воспользовавшись моментом, толстуха ворвалась в кабинет и грозной тенью нависла над поникшим за столом директором.
— Садитесь, — показал он на стул.
— Некогда мне здесь рассиживаться! — сразу вскинулась та.
— Чем могу служить? — подчеркнуто вежливо спросил он.
— Вызови раньше свою закройщицу, тогда скажу!
Действуя по правилу: «Иной раз от зла лучше откупиться», Тойли Мерген не стал призывать посетительницу к порядку и нажал на кнопку звонка. Закройщица не замедлила явиться. Увидев, ради кого ее позвали, она непроизвольно сделала шаг назад:
— Тойли-ага, я еще не сняла мерку с той дамы, которую вы ко мне привели. Разрешите, я пойду закончу раньше с ней…
— Погоди, дочка, давай вместе послушаем, что нам расскажет эта женщина.
— Как бы ее рассказ не затянулся допоздна, — смущенно улыбнулась закройщица.
— Мы вас слушаем, — обернулся к посетительнице Тойли-ага.
— Пусть раньше эта дуреха принесет мое платье, а там уж поговорим!
Тойли Мерген укоризненно покачал головой, но сдержался:
— Принеси, дочка, раз заказчица просит.
Через минуту девушка вернулась, бережно неся на вытянутых руках платье из красивой цветастой ткани. Всклокоченная толстуха быстрым жестом схватила свою обновку и изо всей силы швырнула ее на пол.
— Что у вас тут, ателье мод или базар! — заорала она во все гороло.
— Пригласите сюда Анну Константиновну, — попросил закройщицу опешивший Тойли Мерген. — Что это они сегодня все на меня навалились?.. — подумал он вслух.
— Анны Константиновны сегодня нет, — объяснила девушка. — Она заболела.
— Заболела?.. — обводя взглядом стены, словно ища у них поддержки, горестно протянул Тойли Мерген. — Да, это уже никуда не годится… Объясни мне, дочка, из-за чего скандал?..
— Некогда мне объяснять и скандалить некогда, Тойли-ага! — прорвало вдруг закройщицу. — Прямо не знаю, как быть — то ли работать, то ли от этой заказчицы отбиваться. Ничего не признает — ни правил, ни очереди, ни сроков. Грозится, ругается, жалуется. Ну ладно, уважили ее, отложили другие дела, сшили ей платье за два дня, все сделали, как она потребовала. А у нее семь пятниц на неделе — вчера так хотела, а сегодня этак. Каждый раз придумывает что-нибудь новое. Мы ее заказ, — подняла она с пола платье, — уже семь раз распарывали и заново шили, никак угодить ей не можем…
— Я тебе такие семь пятниц устрою, что ты меня век помнить будешь! — взревела, потрясая кулаками, толстуха.
— Сами видите, что за человек! — смелея от несправедливых нападок, продолжала худенькая закройщица. — С ней уважительно, а она только и знает: «дуреха», «гадюка», «паршивка». Или заладит: «я с тобой то сделаю, я с тобой это сделаю, ты забыла, кто мой муж, ты не знаешь, кто у нас в гостях бывает». Анна Константиновна и та, как увидит ее, так вся трясется…
— Ты, негодница, от меня словами не отвертишься, — снова перешла в наступление заказчица. — Ты что думаешь, я с вашим директором церемониться буду?.. Тоже мне мастера — вместо платья мешок для соломы сшили! Я просила по фигуре, чтобы в талию, а это что?
«Вах, если бы у тебя хоть намек был на то, что называется талией!» — с тоской оглядел бочкоподобную скандалистку Тойли Мерген.
Его молчание только подхлестнуло и без того обнаглевшую женщину. Она снова вырвала злосчастное платье из рук девушки и со злостью скомкала его.
— Можешь напялить его на свою вонючую старуху! — рявкнула заказчица и изо всех сил швырнула платье Тойли Мергену в лицо.
Всякому терпению есть границы. Разве кто-нибудь раньше посмел бы так обойтись с Тойли Мергеном? В глазах у него потемнело. Он чуть не задохнулся от обиды и вскочил с места.
— Ступай, дочка, занимайся своим делом, — только и сумел произнести он, остановившись на мгновение перед закройщицей, после чего выскочил из кабинета, пронесся мимо ожидавших своей очереди женщин, сбежал с крыльца, рванул на себя дверцу машины и, плюхнувшись на сиденье, помчался прямиком в горсовет.
Он никого не корил, никого не попрекал. Сам же во всем виноват! Каждый должен знать свои возможности…
Яростно крутя баранку и все еще тяжело дыша, он находил для себя самые безжалостные обвинения. Ну и ну! Взялся сгоряча за непосильное дело, словно мальчишка какой-нибудь! Куда это годится! Да и не имеет он права отрываться от земли, от сельских забот, понятных и близких ему во всем… Тут совсем другие вояки нужны…