Караванщики напились чаю и приготовились уже было отдохнуть, как вдруг в ночную тишину ворвался конский топот. Эсен-мурт услышал его первым и мгновенно припал к земле. Он до смерти боялся стука конских копыт в пустыне. В последние годы на пути в Хиву караваны грабили разбойники. Караван-баши поэтому брал с собой ружье и два пистолета.
Топот приближался. Овез лежал, приложив ухо к земле, и прислушивался. Вдруг он вскочил:
— Это разбойники!
Испуганный Эсен-мурт схватился за винтовку и процедил сквозь зубы:
— Чума! Яд! Чтоб тебя злой дух схватил за язык. Скорее гаси огонь!
Овез начал бросать песок на ярко пылающее пламя. Боясь кровопролития, Кемине посоветовал Эсен-мурту:
— Брось оружие. Все равно ты не заставишь отступить всадников одним заржавленным ружьем.
Страх, охвативший всех, был очень велик. Костер погасили, а что сделаешь с ярким светом луны? Ведь караван не иголка, его не спрячешь…
Пока Эсен-мурт метался, не зная, убегать ему или стрелять, вооруженные до зубов всадники окружили караван.
Особенно зловеще выглядел один из них. Все на нем, начиная от мохнатого тельпека, бурки и кончая сапогами, было черным. Черными были и огромные усы, торчащие до самых ушей. На поясе его рядом с пистолетами висела кривая сабля. Под ним танцевал черный конь с горящими глазами и белым пятном на лбу. Он был весь в пене и весь в движении: грыз удила, вставал на дыбы, бил копытом землю и пронзительно ржал. Поэт сидел неподвижно, разглядывая всадника. Разбойник осадил коня и приказал:
— Вяжите им руки!
Другие всадники спешились и быстро скрутили руки погонщикам.
Когда же дошла очередь до Кемине, разбойник насмешливо бросил:
— С этим нечего возиться, сам бог связал ему руки! — и отвернулся.
Считая, что караван уже потерян, Эсен-мурт, кусая в отчаянье губы, думал: "То, что я собирал по ложке, вылилось целиком из миски. Увидишь ли ты теперь, Эсен-хан, хивинский щедрый базар, который каждый раз приносил тебе прибыль? Карсак-бай не поверит, что караван ограблен, скажет: "Ты обманщик. Хочешь присвоить себе мое добро? Я тебя знаю…" Вах, нет каравана, нет и счастья для меня. Не будет теперь ничего — ни нежной красавицы, ни удовольствия, ни денег. Все пропало! Эсен-хан, тебе осталось теперь только умереть на этом самом месте". Из глаз Эсен-мурта покатились слезы, и он застонал.
Разбойники тем временем начали ставить верблюдов на колени и нагружать на них вьюки. Кемине размышлял, наблюдая, как они спешат увести караван. Сначала он радовался, видя, как Эсен-мурт извивается, словно придавленная змея. "Так тебе, подлецу, и нужно!" — думал поэт. Но чувство удовлетворения быстро ушло. Шахир нахмурился. Может быть, у него появилось другое чувство — жалости к Эсен-мурту? Нет, его тревожила участь бедняков. Мысли поэта перенеслись туда, где он родился и вырос. Он представил себе аулы далекого Серахса и как голод в них, словно дракон, раскрыв алчную пасть, занес над людьми свои железные когти. Он представил себе маленьких черноглазых детей, их слабые ручонки, просящие хлеба, истощенных женщин и стариков. Ведь если этот караван не дойдет, в ауле не будет ни маша, ни джугары, и люди погибнут с голоду.
Представив себе все это, Кемине вскочил. Он решительно подошел к главарю разбойников и вежливо спросил:
— Хороший человек, что ты делаешь?