— Ну посуди сам, Тачмурад-бай, разве я оскорбил его? Разве я сказал что-нибудь плохое?
Но бай его не поддержал. С деланной вежливостью он сказал:
— Гагшал-бек, думаю, что тебя не затруднит сейчас сесть на коня. Я тебе очень благодарен, что ты меня навестил.
Обиженный табиб уехал. Семен Устинович тоже не стал задерживаться. Он еще раз прослушал пульс Бапбы и поднялся.
— Ты куда, Семь с полтиной? — удивился бай.
— Я поеду домой.
— Что же будет с больным, если ты уедешь?
— Сегодня я ему больше не нужен. А завтра вечером приеду.
Тачмураду показалось, что русский врач больше не вернется, и он спросил:
— Ты вот говоришь — "приеду", а дорогу найдешь? Может, послать за тобой человека?
Врач многозначительно улыбнулся и ответил:
— Бай, я никогда не сбиваюсь с дороги, которую хоть раз видел!
На медпункте не было определенных часов приема. Едва наступал рассвет, начинали прибывать больные. Кто на ишаках, кто на арбах, кто пешком. Поток их не прекращался.
После того как неизвестные люди увезли ее мужа, Елена Львовна провела остаток ночи без сна. Раньше обычного она пошла в амбулаторию.
Те, кто знал Елену Львовну, смело входили. А те, кто приходил впервые, робко заглядывали в комнату, спрашивая:
— Семь с полтиной нету?
— Сейчас нет. Он поехал к больному. Но я его могу заменить. Ведь и я тоже доктор, — приветливо встречала их Елена Львовна.
Нелегко было в те времена женщине найти подход к каждому, определить болезнь, уговорить принять лекарство. Когда был Семен Устинович, все было просто и легко.
Как ни трудно было ей, какой бы сложной ни была работа, настойчивая русская женщина старалась в силу своих знаний оказать помощь людям. А когда она в чем-нибудь сомневалась, говорила:
— Покажитесь еще и самому Семь с полтиной…
Проводив больного, Елена Львовна бросалась к окну: не едет ли муж. "Ночь прошла, и он не вернулся. Вот уже полдень. Что же случилось? Если на этот раз он вернется благополучно, я никуда его больше не отпущу одного", — думала она.
А время шло.
Утомленная работой и тяжелыми мыслями, Елена Львовна пошла домой и встретила мужа.
— Ну, как дела, Елена? — спросил он с обычной улыбкой, проходя в комнату.
Жена, ничего не ответив, расплакалась. Потом, вытерев слезы, сказала:
— Мои дела в порядке. Лучше о своих расскажи.
— Из-за моих дел не стоит проливать слезы.
— А почему ты задержался? Я все глаза проглядела.
— Дорога была дальней, Лена! Иначе разве я заставил бы тебя ждать хоть одну лишнюю минуту?
Елена Львовна налила чаю. Истомленный жарой, Семен Устинович сделал несколько глотков и продолжал:
— Я побывал в самом сердце пустыни.
— В пустыне? Что-нибудь случилось с чабаном?
— Разве ты не знаешь, что из-за чабана не приедут люди с пистолетами за пазухой?
Елена Львовна заволновалась:
— Кто же тогда заболел?
— Бапбы.
— Бапбы?.. Ты, наверное, шутишь…
— Я говорю правду.
Глубоко вздохнув, Елена Львовна продолжала расспрашивать:
— Что же с ним случилось?
— Пулевое ранение.
— Значит, те парни ранили его?
— Да.
— В каком он состоянии?
— В тяжелом. В очень тяжелом.
— Придется еще его навещать?
— Я дал слово, что приеду.
Елена Львовна с удивлением посмотрела на мужа:
— Значит, ты спасал человека, стрелявшего в тебя?
— Да. Так вышло.
Женщина уставилась в одну точку, потом начала ходить взад и вперед по комнате.
— Лепа, я не знаю, чем это все кончится, но сейчас я вернулся, — и он дотронулся до своего раненого плеча.
Елена Львовна подошла к окну и, не оборачиваясь, сказала:
— Странный ты человек, Семен!
— Ты уже однажды мне это говорила. — Семен Устинович подошел к жене и обнял ее. — Помнишь берег Волги? Лето. Заросшее кустарником поле. Я рвал цветы, собирал букет. А ты смотрела, как несется вода, и напевала что-то. Тогда я тебе сказал: "Лена, я хочу поехать в Среднюю Азию, возможно, в Туркменистан, древний Джейхун, старый Мары, в Каракумы…" Ты засмеялась и сказала: "Ты очень странный, Семен! Но за это я и люблю тебя…"
— Тогда было одно, а сейчас совсем другое! — произнесла Елена Львовна и, обернувшись, серьезно посмотрела в глаза мужа. — Ты мне скажи только, можно ли приручить волчонка?
— Может быть, можно.
— Ты веришь этому?
"Верю! — захотелось сказать Семену Устиновичу. — Надо верить человеку!" Но почему-то он промолчал, и вопрос Елены Львовны остался без ответа…