— Говори, не робей!
— Мне непонятно. Вы знаете, что я вам сделал. Если бы моя пуля пролетела чуть левее, вы могли бы умереть. Не так ли?
— Так.
— Но почему же тогда вы лечили меня? И сейчас называете другом! Как это все понять?
Русский врач сразу не смог ответить на этот вопрос туркменского парня. Размышляя, он продолжал шагать.
Но Бапбы ждал ответа.
У края песков Семен Устинович остановился:
— Ты, Бапбы, наверное, не поймешь этого.
— Почему? Объясните, — настойчиво потребовал парень.
— Во всем этом очень глубокий смысл. На нашем языке, на языке большевиков, это называется Советской властью.
— Советской властью? — Бапбы ошеломленно посмотрел на врача.
— Да, Бапбы.
Парень долго смотрел вслед удаляющемуся Семену Устиновичу и шептал: "Советская власть… Советская власть…"
Возвращаясь из Чашкина, Семен Устинович свернул к Бапбы, но снова никого не нашел. Там, где было стойбище, гулял ветер, остались только черный ржавый казан да сломанная чугунная танка, в которой кипятят чай. Кибитки были сожжены. Ветер раздувал пепел.
Опечаленный вернулся Семен Устинович домой. Он признался жене, что его надежды на Бапбы не оправдались. Тот ушел с баем. Елена Львовна, участливо выслушав мужа, сказала:
— Разве я не говорила тебе, что волчонка нельзя приручить?
— Лена! Ты пойми, ведь Бапбы — не байский сын.
— Какая разница? Пил байскую воду? Пил. Женился на дочери бая? Женился. Чего тебе еще нужно?
Семену Устиновичу нечего было возразить, и он устало прилег на диван…
А в то самое время, когда происходил этот разговор, в Мары, на улице Полторацкого, появились два странных всадника. Проснувшиеся рано горожане смотрели на них с удивлением:
— Смотрите, на втором коне человек лежит.
— Он старый, с бородой…
— Куда же парень везет труп?
— Да это не труп. Присмотрись, он шевелится.
Ехавший впереди молодой мужчина в большой мохнатой шапке, не обращая внимания на эти разговоры, продолжал свой путь.
Он достиг Мургабского моста и свернул направо, подъехал к двухэтажному кирпичному дому, слез с коня, привязал его к дереву; сняв с седла хурждун, закинул его на плечо и вошел. У первого встретившегося в коридоре человека он спросил:
— В какой комнате сидит Аман Сары?
— Аман Сары? Открой вон ту дверь.
Аман Сары звонил по телефону. Бросив трубку, он выскочил из-за стола:
— Бапбы!
Ни слова не говоря, Бапбы положил на стол оружие, снял хурджун и высыпал его содержимое: это были новенькие сторублевки, патроны и свинцовые пули.
Только сию минуту Аман Сары давал по телефону распоряжение начальнику отряда во что бы то ни стало поймать Бапбы. И вот этот человек пришел своими ногами и, как скала, стоит перед ним. Аман Сары смотрел и не верил своим глазам. Бапбы открыл окно и показал во двор:
— И ты тоже можешь распоряжаться.
Там, на крупе коня, лежал связанный Тачмурад-бай.
— Бапбы! Что это значит?
Краем халата Бапбы отер с лица пот и опустился на стул.
— Это называется Советской властью.
— Как? Как? — не понял Аман.
— Это длинная история, Аман, — ответил Бапбы. — Если ты хочешь ее услышать, лучше всего поезжай в Сакар-Чага и попроси Семь с полтиной рассказать ее.
Если любишь
Повесть
Если любишь…
Средь тысяч молодых парней, работавших в маленьком промышленном городишке, заложенном всего три года назад возле железнодорожной станции у подножия Копет-Дага, вряд ли найдется второй, кто понял бы смысл этих слов так же глубоко, как Ягды Перманов.
Но, пожалуй, будет лучше, если я начну с самого начала.
В нарядном, добротном доме на западной окраине городка стоял хмельной многоголосый шум — друзья Арслана Караева праздновали день его рождения.
— Веселитесь, ребята, — завтра воскресенье! Пейте, ешьте, сколько влезет! — с пьяной щедростью повторял виновник торжества. — Не стесняйтесь, гуляйте вволю! Не каждый день вашему другу исполняется двадцать лет!..
Ягды сидел с краю, словно незваный гость, и не принимал участия в веселье. Зато Боссан никогда еще, кажется, не была в таком превосходном настроении. Она сидела среди подруг, красивая, нарядная, как принцесса, то и дело бросая взгляд на Арслана; глаза ее нежно и лукаво смеялись из-под длинных ресниц.
Шли часы, но надоедливое тиканье настенных ходиков заглушали смех и оживленные голоса.
Когда большая часть ночи уже минула и головы отяжелели от выпитого, из-за двери, ведущей в глубь дома, появился полный пожилой человек. Он окинул гостей недобрым взглядом, затем многозначительно кашлянул, давая кому-то знак. Дверь кухни распахнулась, и вышла худая, бледная женщина; рот ее был закрыт краем платка. Женщина поставила на стол чайник и молча, так и не подняв головы, вышла.