— А ну-ка, Арслан, садись на место! — спокойно сказал он и, холодно улыбнувшись, обратился к гостям: — Успокойтесь, дорогие гости! Выпил человек, не соображает, что мелет! Не обращайте внимания! Лучше давайте выпьем!.. Я человек непьющий, в последние годы, сказать по правде, вообще не потреблял, но все же, с вашего разрешения, хочу поднять тост за здоровье отца нашей невесты, уважаемого Дурды-ага!
И опять один за другим поднимались тосты. Прошло каких-нибудь полчаса, и снова потекло шумное, хмельное веселье, молодежь гуляла в свое удовольствие. Однако Боссан была явно не в духе. Она не пила, не ела. Сидела, нахмурив брови, сердитая, сосредоточенная. Арслан делал вид, что не замечает подавленного настроения невесты. Он старательно ухаживал за ней, пододвигал разную еду, уговаривал:
— Бшь, Боссан! Пей! — А у самого дрожал голос.
Кочмурад старался скрыть свое скверное настроение, но заметно было, что и у него на душе скребут кошки. Он то выходил куда-то, то возвращался…
Совсем скверно было Дурды-ага, сердце ему словно жгли каленым железом. Обычно старик не употреблял ничего, кроме зеленого чая, и сейчас после выпитого голова у него шла кругом, словно он осушил зараз по крайней мере пол-литра. Поэтому, когда Кочмурад снова вышел, Дурды-ага жестом подозвал к себе Боссан.
— Дочка! Почему Ягды так поступил?
— Не знаю, папа… — грустно ответила девушка.
— Нет, знаешь. Скажи!
— Ах, отец, это длинная история. Я не могу сейчас тебе ничего объяснить…
— А почему раньше не объяснила? Длинная ведь, говоришь, история?
— Теперь все равно поздно… — Боссан глубоко вздохнула.
— Поздно?! — обеспокоенно воскликнул старик. — Это как же понять?
— Да ничего страшного! Не волнуйся! — Боссан через силу улыбнулась и хотела было пройти на свое место.
— Постой, постой! Почему это я не должен волноваться?! За кого ж мне еще беспокоиться, как не за единственную дочь! Уж если она на своей свадьбе сидит, как на похоронах… Я этого не потерплю, дочка! Говори мне все. Все, что на душе! Неважно, поздно или рано.
— Не сердись, отец! — Боссан обняла отца за шею, отворачиваясь, чтобы он не увидел ее слез. — Честное слово, ни к чему эти объяснения! Ведь я не ребенок! Я знаю, что делаю. Вот увидишь, все обойдется, все будет хорошо…
Но Дурды-ага уже ничего не мог взять в рот. Не радовал его и крепкий зеленый чай, только что поданный учтивым Кочмурадом. Не думал старик, что со свадьбы своей единственной дочери вернется домой, как с поминок…
Шли дни, наступила зима. Растаял снег, которого много было в этом году. За каких-нибудь три дня склоны Копет-Дага оделись в зелено-красный наряд, пестрым ковром покрылись широкие степные просторы… Трудно сказать, какие перемены произошли после свадьбы в душе Боссан, но одно было очевидно: прежней Боссан, веселой, подвижной, в легком голубом платке, больше не существовало. Заботы о двух домах легли ей на плечи, и ее теперь чаще можно было видеть у магазина с кошелкой в руках, чем в кино или в клубе. Конечно, сумки — беда замужних женщин. Но, как и предполагал Ягды, в большой плетеной сумке, которую Боссан теперь не выпускала из рук, преобладали коньячные бутылки. Боссан не успевала их приносить, дня не проходило, чтобы у них не справляли пирушки. Люди дивились, откуда у Арслана деньги, поговаривали, что он и на машину копит. Впрочем, последнее — только слух: может, это и правда, а может, наговаривали на Арслана завистливые люди.
Когда заходили подобные пересуды, Ягды всякий раз вспоминал, что говорил ему Дурды-ага о расхищении цемента.
А если в самом деле прикинуть? Кочмурад — пенсионер. Его доход — пятьдесят, ну, шестьдесят рублей в месяц. Заработок Арслана тоже известен. А живут на широкую ногу. Откуда это у них? Не получили же в наследство кучу золота, родители Арслана были люди скромные. Что же выходит?.. Не замешан ли здесь все-таки цемент?
Раздумывая над всем этим, Ягды, закончив последний рейс, разгружал машину. Смеркалось. Подошел Дурды-ага:
— Сынок, ты как, очень устал? Может, сгоняешь еще разок?
— Хватит на сегодня, Дурды-ага. Спина болит. Да и вы, должно быть, устали.
— Понимаешь, сынок, Арслан отпросился, уехал в город. Надо бы сделать за него одну ездку.
— Ну, если надо, съезжу.
— Спасибо, сынок!
Когда Ягды, доехав до магистрали, хотел уже повернуть направо, он вдруг увидел на перекрестке Кочмурада, метрах в десяти от автобусной остановки. Тот стоял один в стороне от людей и усиленно дымил сигаретой. Автобус, мчавшийся с запада, остановился, прихватив пассажиров, но Кочмурад почему-то остался один на опустевшем шоссе.