Узнал об этом Бакыев еще два дня назад. Ему было лестно, что он, беспартийный человек, будет докладывать на партийном собрании о важных делах. А вместе с тем и побаивался: а ну как коммунисты будут его ругать? Ведь это такой народ, никому не спустят и никого не постесняются.
Так как Бакыев не любил делать ничего заранее, подготовку к докладу он оттягивал до самого последнего дня. Только в день собрания он спохватился, прибежал в правление колхоза и стал упрашивать счетовода помочь ему написать доклад. У счетовода была своя спешная работа, к тому же у него сильно болел зуб, и он сначала только отмахивался от Бакыева, как от назойливой мухи.
— Ну хорошо же! Я это попомню! — с угрозой протянул Бакыев.
И счетовод одумался. Он отодвинул в сторону свои дела, взял лист бумаги, обмакнул перо, повернул мученическое лицо к Бакыеву и с раздражением сказал:
— Ну говори, что писать?
Бакыев повеселел, проворно развязал старый, порыжевший портфель, вытащил какие-то обрывки бумаг и начал диктовать.
Он чувствовал себя теперь важной персоной и диктовал с удовольствием, но не совсем ладно. Надиктовав полстраницы и поворошив свои бумажки, он находил вдруг такую, которая неожиданно меняла все дело. Он виновато почесывал переносицу и говорил счетоводу:
— Э, да, я никак напутал, не так тебе сказал. Это у Овеза девятьсот восемьдесят девять голов, а у Ораза-то больше. Стало быть, и кормов ему надо больше.
— Ну вот!.. А у тебя одна голова, и та, я вижу, не работает… — зло взглянув на Бакыева, ворчал счетовод. Он зачеркивал и начинал строчить заново.
Так просидели они до самого вечера, когда до собрания оставался всего час.
Бакыев проголодался и решил пообедать. Он аккуратно сложил доклад, написанный счетоводом, и, приговаривая: "Ну, вот и спасибо тебе! А я, брат, такой человек, что ни у кого еще в долгу не оставался и у тебя не останусь", сунул доклад вместе с бумажками в портфель и пошел домой.
Жена его, Сонагюль-эдже, уже начинавшая седеть, но еще здоровая и быстрая, встретила мужа в дверях и с укоризной сказала:
— И что это за дела у тебя сегодня? Не пил, не ел до сих пор.
— Э, да разве ты знаешь, что творится на свете! — пренебрежительно ответил Бакыев, протягивая жене свой толстый портфель, перевязанный шпагатом. — Через час буду делать доклад на партийном собрании. Надо же было подготовиться… Что у тебя на обед? Давай скорее!
Не снимая шапки и ватника, он прошел в комнату и сел на кошму.
— Подготовиться!.. Люди-то заранее готовятся, а ты все до последней минуты доводишь, — проговорила Сонагюль-эдже и поставила перед мужем большую деревянную миску с жирным белке.
Проголодавшийся Бакыев с наслаждением ел хорошо сваренные квадратики тонко раскатанного теста, начиненные сочным, жирным мясом и залитые кислым молоком.
Хлопотливая Сонагюль-эдже принесла пиалу и чайник с душистым зеленым чаем и поставила перед мужем. Но тот вытащил из кармана часы в чехле, посмотрел на них и вскочил.
— О! Некогда чаи распивать. После собрания приду и спокойно попью.
Даже не вымыв жирные руки, он схватил портфель, сунул под мышку и вышел.
Все коммунисты были уже в сборе, когда он торопливо вошел в парткабинет и, робко посмотрев на всех, спросил секретаря партийной организации:
— Я ведь не опоздал, Курбангозель?
Курбангозель, молодая женщина, закрыла блокнот, в который записывала что-то, посмотрела на Бакыева, на его толстый портфель, чуть улыбнулась и сказала:
— Нет. Почти вовремя.
Потом встала, объявила партийное собрание открытым и предоставила слово Бакыеву.
Бакыев снял большую коричневую, запорошенную снегом папаху, прислонил ее к стоявшему на столе графину с водой. А широкий хивинский халат, надетый поверх ватника, он в волнении забыл снять, и ему никто не напомнил об этом.
Вот он развязал портфель, вынул доклад, написанный счетоводом, надел очки с ослабевшей оправой, кашлянул, погладил густую, хорошо расчесанную бороду и стал читать.
Первую страницу он прочел без запинки, а на второй странице чуть не на каждом слове стал спотыкаться, как старый конь на кочковатой дороге.
Сначала досаду он обратил на себя: "Эх, взялся чужое читать! Самим написанное и то не могу гладко прочесть!" А потом перенес досаду на счетовода: "Ведь говорил же ему: пиши ясно, разборчиво, — нет, так настрочил, будто мураш по бумаге прошел…"
Бакыев так мучительно запинался, что один из бригадиров не выдержал:
— Бакы-ага, да брось ты свои бумаги, сними очки и расскажи попросту, как у тебя дела.