— Ну пусть будет так, как будто я и не спрашивала, — успокаивала его добрая Сонагюль-эдже, вполне понимавшая положение мужа. — Не сердись, сиди себе и пей чай, а я сейчас обед принесу.
Вернувшись, она покачала головой, увидев, что муж уже спит. Она на цыпочках пошла за одеялом, чтобы накрыть мужа. Предосторожность была напрасной. Бакыев так спал, что у него под самым ухом можно было палить из пушки и это его не потревожило бы.
Сонагюль-эдже убрала посуду, потушила огонь.
В полночь она проснулась от света фар в окне и тут же стала трясти мужа за плечо:
— Вставай, вставай! Едут!
Бакыев открыл глаза, сел.
— Что такое? Что случилось?
— Да из степи машины едут!
Бакыев вскочил, надел халат, папаху и выбежал на улицу. Мимо его дома проезжала последняя машина. Он кинулся к ней с криком:
— Стой!
Машина остановилась. Шофер приоткрыл кабину.
— Сары, это ты? Ну как, отвезли?
— Да, хорошо, вовремя доставили. И верблюды ночью пришли. Еще бы день-другой — пропали бы наши овцы.
Бакыев вздохнул с облегчением.
Подросток шофер хмуро смотрел из своей кабины на стоявшего в снегу заведующего фермой.
— Молодцы! А я-то за вас беспокоился! Ночь не спал, честное слово! Все меня спрашивают: доехали или нет? А я знаю?..
Бакыев с виноватым видом разводил руками. И этот безусый парнишка Сары наставительно сказал ему с высоты своего сиденья:
— Ну еще бы! Только знаешь, Бакы-ага, раньше надо было беспокоиться. Ты слыхал пословицу: "У того зимой котел не закипит, у кого летом котелок не сварит"? — И Сары выразительно похлопал себя по макушке.
Бакыев хотел рассердиться, — мол, яйца курицу не учат, — но передумал. Он только усмехнулся, сказав этому юнцу:
— Ну вот, и ты уже меня учишь! Ладно, езжай отдыхай!
Подвиг поэта
Рассказ
Два дня — второго и третьего мая тысяча девятьсот девятнадцатого года — на станции Равнина между Чарджоу и Мары шли кровопролитные бои. Англичане и белогвардейцы, выбитые незадолго перед тем из Чарджоу, пытались прорвать фронт, выйти к Амударье и снова захватить Чарджоу. Их было значительно больше, чем красноармейцев и рабочих, защищавших Равнину, и вооружены они были лучше, но красноармейцы и рабочие дрались с таким мужеством, что не только отбили все атаки противника, но скоро сами перешли в наступление и погнали разбитые беспорядочные банды белогвардейцев и англичан через Каракумы в сторону Мары. Уже шестнадцатого мая они с боем заняли станции Захмет и Курбан-Кала.
В этот день в Мары был большой базар. С раннего утра в город съехалось множество народу. Сначала все шло обычным порядком. Неподалеку от Мургаба на площади под ярким весенним солнцем пестрели товары, ревели ослы, блеяли бараны и огромная толпа зыбилась и шумела, как море.
Только английских офицеров и полицейских на базаре почему-то было больше обычного. Это сразу же заметили крестьяне, приехавшие из аулов, и насторожились. Но офицеры и полицейские шагали не торопясь, с обычной своей петушиной осанкой, и это успокаивало.
Солнце клонилось к западу, когда мимо базара галопом в облаке пыли проскакали семь индусских солдат во главе с английским офицером. Индусы держали винтовки поперек седел и усердно подгоняли потемневших от пота коней голыми, медными от загара коленками. Индусы, видимо, так спешили куда-то, что, не доехав до моста, вброд пересекли Мургаб и выехали на Зеленной базар.
— Это, должно быть, английский авангард, — почтительно глядя вслед индусам, сказал толстяк в белой кудрявой папахе и шелковом хивинском халате.
— Какой там авангард? Грабители!.. — проворчал другой, долговязый, бедно одетый крестьянин.
— А не все ли равно, что авангард, что грабители? — усмехнулся третий. — И те и другие одинаково тащат из наших аулов то баранов, то ячмень, то пшеницу.
— Э, да ведь этак мы и ахнуть не успеем, как тут начнется стрельба, — забеспокоился хромой старичок, приехавший продавать осла. — А начнут стрелять, никого не пожалеют. Надо скорее в аул убираться…
— Да неужели они не оставят нас в покое? — задумчиво проговорил почтенный седобородый старик, мрачным взглядом провожая индусов.
— Сами не уйдут, так их выгонят, — гневно сдвинув брови, сказал широкоплечий рослый парень с огромным ножом за поясом. — Говорят, этой ночью их самый главный начальник не выдержал жары в Курбан-Кала, сюда переехал и теперь уж отсюда будет руководить войной против нашего народа. Ну, да его и отсюда выгонят за горы, в Мешхед.