Когда во двор "Ёлбарслы" въехал английский офицер в сопровождении семерых индусов, Шаады нахмурился и сказал:
— Вот и еще прискакали!..
Крестьяне, сидевшие в чайхане, как по команде повернули головы к окнам, выходившим во двор, и с любопытством уставились на голоногих индусов.
Индусы спрыгнули с коней, привязали их в тени возле высокого глинобитного забора, присели на корточки и закурили. Минут пять они сидели неподвижно, как бронзовые истуканы, и только серые облачка клубились над ними.
Из гостиницы во двор торопливо вышла белокурая девушка с румяным лицом, в легком голубом платье и белом переднике, с удивлением взглянула на индусов, остановилась на минуту и что-то сказала им с простодушной улыбкой. Индусы не поняли ни слова и сначала тупо уставились на нее, потом один озорно подмигнул белокурой красавице, порывисто вытянул руку, как будто хотел схватить ее за подол, что-то крикнул, и все захохотали, раскрыв темные рты.
Шаады поднялся на второй этаж, прошел по тихому, пустынному коридору гостиницы, остановился у двери "главного", как в чайхане называли английского капитана Китса, и, согнувшись, приник к замочной скважине.
Капитан Китс, уже седеющий, но еще бравый мужчина в военной форме, сидел в мягком бархатном кресле и смотрел на рыжую карту Туркмении, лежавшую перед ним на столе. Справа от него на диване сидел офицер, только что приехавший в сопровождении индусов из Курбан-Кала. У окна, прислонившись к подоконнику, стояли адъютант капитана и чернобровый иранец-переводчик, совсем еще юноша — высокий, стройный, в конусообразной каракулевой черной шапочке. Все четверо угрюмо молчали.
Шаады живо вспомнил, как самоуверен и весел был этот капитан Китс, когда месяц назад проездом в Чарджоу останавливался на два дня в этой гостинице и в этом же номере. Заложив ногу за ногу, он вот так же сидел тогда в кресле, играл щегольской тросточкой, инкрустированной слоновой костью, насвистывал, как чиж, шутил с адъютантом и даже с Шаады, когда тот приносил ему обед или завтрак.
А теперь капитан был похож на картежника, проигравшего все свое состояние. Он похудел, потускнел, ссутулился. В тягостном молчании он уныло смотрел на карту и барабанил пальцами по подлокотникам кресла.
"Ну, теперь ты у нас не засидишься", — усмехнулся Шаады и, не отрываясь от скважины, постучал в дверь.
Он увидел, как сразу встрепенулись все четверо и словно надели на лица маски самоуверенности и беззаботной веселости.
Переводчик крикнул:
— Войдите!
Шаады вошел и молча поклонился капитану.
— А-а, Шаады!.. Хорошо, хорошо! Я есть надо, — сказал капитан Китс, коверкая туркменские слова, и, повернувшись к переводчику, спросил его уже по-английски: — Так я сказал?
Иранец улыбнулся и подобострастно закивал головой:
— Так, так!..
И офицеру и адъютанту понравилась шутка капитана. Они тоже заулыбались.
Капитан сказал что-то иранцу, и тот перевел Шаады:
— У капитана Китса сегодня гость, который привез ему с фронта хорошие вести. Капитан Китс хочет угостить его хорошим вином и хорошим туркменским обедом. Принеси плов, ишлекли, люля-кебаб — словом, все то, чем ты сам хотел бы угостить своего лучшего друга.
Шаады убежал на кухню, взял вино, обед и понес капитану. Он шел по двору, держа перед собой поднос с дымящимися блюдами, бутылками и виноградом.
Войдя в номер, он поставил на стол обед, вышел в коридор и в ожидании, не прикажет ли капитан принести еще что-нибудь, встал у окна, выходившего во двор.
Во дворе, в тени у забора, рядом с конями, все так же сидели индусы и жевали жесткий хлеб с примесью джугары.
"Несчастные люди! — подумал Шаады. — Оторвали их от родного дома, угнали за тридевять земель на чужбину проливать свою кровь, а за что? Какая им польза?"
Переводчик крикнул Шаады, что он может войти и убрать посуду.
Шаады вошел. Все четверо дымили сигарами и были уже в неподдельно благодушном настроении. Обед всем понравился, и бутылки были пусты.
Не торопясь, Шаады стал собирать и укладывать посуду на поднос. Вдруг за окном послышался гул многоголосой толпы. Англичане и иранец встрепенулись, кинулись к окну.