Заман-шахир опять один, скрестив ноги, сидел в купе на мягком диване и, сдвинув брови, напряженно думал.
Он вспомнил угрозу: "Мы, конечно, не будем с вами ссориться" — и подумал: "Да, моя ссора с этим зверем — моя смерть".
И опять его охватило острое чувство одиночества.
Скоро в салоне все затихло, и Заман-шахир, переборов тоску, стал сочинять стихи.
Поезд подходил к Теджену, когда переводчик открыл дверь купе и сказал:
— Капитан Китс спрашивает — готовы ли ваши стихи?
— Да, готовы, — спокойно ответил Заман-шахир, встал и пошел за переводчиком в салон к капитану.
Капитан по-прежнему сидел за столом в кресле. Он испытующе посмотрел на Заман-шахира, когда тот вошел в салон. Он не заметил ни малейшего волнения ни в лице, ни в движениях шахира. Лицо было все такое же строгое, спокойное и движения неторопливые, уверенные. Капитан счел это хорошим признаком.
"Значит, не хочет со мной ссориться. Впрочем, этого и надо было ожидать. Все жаждут славы и почестей, и зрячие и слепые, все хотят жить, как эмир бухарский. Это я хорошо ему сказал"
— Будем стихи читать, дорогой шахир? Мы уже подъезжаем к Теджену, — сказал он и вежливо попросил Заман-шахира присесть на диван.
В окнах замелькали огни станции. Поезд остановился. Захлопали двери, зашаркали ноги в коридоре.
Заман-шахир прислушался к крику за окном и сразу понял, что это согнали крестьян из аулов грузить у них же отобранный ячмень, пшеницу в английские вагоны. Кого-то били, кто-то громко ругался. Где-то истошно с рыданием кричала женщина-туркменка: английский солдат сорвал с нее золотые и серебряные украшения с разноцветными каменьями.
"Зачем она здесь? Кто ее сюда притащил?" — с негодованием подумал Заман-шахир, нащупывая свою палку и порываясь встать.
В это время солдаты втащили в салон туркменские седла с серебряными украшениями, пендинские, эрсаринские, текинские ковры.
Капитан посмотрел на пламенеющие узоры ковров, улыбнулся и пожал плечами: "Удивительно, как могли эти дикари создать такое великолепие, такие шедевры? Откуда у них такой тонкий вкус, такое чувство красоты? Это будет превосходным украшением моего кабинета в восточном стиле. Будет чем похвастаться в Лондоне".
— Соберите народ вот сюда, под окно, — приказал он солдатам.
Переводчик подвел Заман-шахира к окну, отдернул штору и опустил стекло. В лицо шахира пахнул степной свежий ветер, ударил в уши разноголосый крик толпы, с изумлением увидавшей в вагоне англичан Заман-шахира с белыми глазами.
Заман-шахир спокойно вытянул руку, призывая к тишине, вскинул голову и звучным, твердым голосом стал читать свои новые стихи.
Капитан слушал, сидя в кресле, положив ногу на ногу, крутя в руках инкрустированную трость, и пристально наблюдал за шахиром. Он понимал только отдельные слова: "Индия", "Иран", "Афганистан", часто повторяющееся слово "большевик", которое, как показалось капитану, слепой, но теперь уже, видимо, прозревший поэт произносил с особенной яростью.
"Молодец! — радовался капитан. — Все-таки послушался, сочинил по тому плану, как я ему сказал. Сначала о расцвете Индии, Ирана под владычеством нашим, а потом об этом ужасе большевиков".
В тщеславном восторге он перевел глаза на переводчика и ' удивился — почему тот так таращит глаза и бледнеет?
А переводчик вдруг грубо оттолкнул Заман-шахира от окна, быстро поднял стекло и задернул штору. За окном раздался бурный восторженный вопль толпы:
— Заман!.. Заман-шахир!.. Да продлятся дни твои!..
Капитан вскочил, как встревоженный зверь, злобно спросил переводчика:
— О чем он читал?
В это время поезд дрогнул и застучал колесами. Двинулась и толпа за окнами. Она шла рядом с вагоном и радостно и горестно кричала:
— Заман! Заман-шахир!..
— Этот негодяй, — сказал переводчик, — читал о рабстве и нищете Востока под владычеством Британской империи и славил большевиков, которые будто бы несут всем народам свободу и счастье.
— Так почему же вы сразу не остановили его?
— Да я… я просто растерялся от такой наглости!
— Э!
Капитан презрительно посмотрел на иранца, побелевшего от страха, и устремил свинцовый взгляд на Заман-шахира. Тот стоял возле окна и ждал смерти.
Капитану захотелось с размаха ударить тростью по этому неподвижному лицу с загадочными белыми глазами, но он удержался и приказал: