Мать заглядывает в дверь и спрашивает с удивлением:
— Ба, да ты, оказывается, еще дома, мой сыпок? Мы уже за тутовым листом два раза сходили, шелкопрядов накормили, я думала, и ты давным-давно на поливах.
Потягиваясь и лениво приподнимая с подушки голову, Аман говорит:
— Взгляни на солнце да скажи: время вставать руководящим работникам или не время еще?
— Сын мой, не понимаю, о чем ты говоришь? — с беспокойством спрашивает Шекер-эдже. — Да уж здоров ли ты?
Аман приподнялся еще и, облокотись на подушку, говорит:
— Ах, мать, что с тобой рассуждать, когда ты спишь в ухе слона, — ничего-то тебе не известно. Сын твой теперь не простой поливальщик, что с лопатой от арыка к арыку бегает, а начальник всех поливальщиков, всей гидротехники! Мираб. И он не может держать себя так, как простые поливальщики. Солидность нужна! Да ты в этом ничего не смыслишь. Я заведую всем колхозным водопользованием, а ты удивляешься!
— Очень даже удивляюсь, сынок! Конца нет моему удивлению! — отвечает старая женщина. — Если так будешь до полудня валяться, из тебя не только начальника гидротехники, а и толкового поливальщика не выйдет.
— Долго жила ты, мать, а не знаешь, видно, как должно вести себя начальство, — не сдается Аман, но голос у него звучит уже не так уверенно.
Я стою у окна, слушаю. Шекер-эдже, не видя меня, пуще прежнего пробирает новоиспеченного мираба.
— Всему свое время, глупый мой сын! — говорит она. — Сну время и работе свое время. Стыда у тебя нет, Аман! Да что народ скажет, если узнает, что ты в такую пору валяешься, как корова, бока себе пролеживаешь! Мирабом выбрали тебя для этого, что ли? У мираба разве меньше забот, чем у простого поливальщика? А ты? Как ты себя повел с первого дня? Стыд, позор!
— Ай, ничего особенного! Отдохнул, сейчас встану и пойду, — начинает явно сдаваться наш мираб. — И хватит, довольно, мать. Поживей завари-ка чаю крепкого, я мигом оденусь и готов…
Я не вытерпел, прыснул со смеху, потом и захохотал во все горло. Аман растерялся, вскочил с постели, бормочет:
— Вай, вай, да кто это там за окном? Что за безобразие! Еще хохочет!
Откинув занавеску, я просунул голову в комнату. Увидев меня, Аман сперва не знал, как ему быть, но взял себя в руки, нахмурился и спрашивает:
— Ты чего тут? Бросил воду и гуляешь по селу?
— Пришел пример брать со своего начальника, — отвечаю я с самым серьезным видом.
Аман краснеет и начинает поспешно одеваться, но хочет еще сохранить положение и переспрашивает меня:
— Что, что ты сказал?
Я повторяю. Он смотрит на меня, и вид у него, словно его только что крепко побили. Он забывает и про чай, заваренный матерью и принесенный уже в комнату, на ходу бросает: "Пошли, пошли живей!" И почти бегом пускается в поле.
Всю дорогу молчит, и я ничего не говорю, бегу за ним, еле поспеваю. Огибаем большую карту, подходим к головному шлюзу. Тут он останавливается, поворачивается, берет меня за плечи и смотрит мне в глаза.
— Друг ты мне или не друг?
— До вчерашнего дня друзьями были, Аман-джан, а теперь не знаю, — отвечаю я не задумываясь.
— Нет, не шути, говори правду!
— А зачем мне врать, сущую правду говорю!
— Большая просьба к тебе, друг мой! — Аман не сводит с меня пристыженных глаз, смотрит не мигая и продолжает: — О том, что у нас дома было, что ты слышал, — никому ни слова. Ни звука! Поклянись!..
Я не успеваю поклясться. Из-за высоких кустов хлопчатника подымаются все наши поливальщики. Они лежали в тени и слышали, как Аман требовал с меня клятву вечного молчания. Хорошо, что я не успел ее дать. Меня разбирает смех. Как нарочно, кто-то из ребят тут же ставит точный диагноз Амановой болезни.
Приходится все рассказать, как было. Поливальщики хохочут до упаду. Аман сначала стоит сумрачный, а потом сам смеется. Мы беремся за лопаты, Аман останавливает нас и просит, стыдливо опустив глаза:
— Если вы друзья, то не болтайте обо всем этом по колхозу, а то от одних женщин разговора не оберешься. Пусть будет, словно все это мне во сне приснилось!
— И нам тоже! — со смехом заключаем мы всю эту историю, которая больше не повторится, за что ручаемся все мы — пять друзей-поливальщиков.
Пуд соли
Рассказ
Ночью был ливень, и на рассвете, когда Караджа ехал на станцию, в рытвинах тускло поблескивала вода, из-под колес летели брызги и ошметки грязи.
Караджа остановил свой самосвал у глухой стены приземистого станционного здания. Отсюда видна была часть темного железнодорожного полотна, вдоль которого дул степной ветер, а за полотном — невысокие, с прозеленью холмы, уходящие к недальним горам. Караджа постучал каблуком кирзового сапога по тугим скатам, придирчиво оглядел заляпанную грязью машину, закурил и вышел на перрон. Вдали натужно загудел приближающийся тепловоз. Поезд выползал из-за холмов, а ветер подхватывал и уносил в степь перестук колес. Из здания станции вышел дежурный в новенькой красной фуражке и поднял свернутый желто-зеленый флажок.