Поплыли мимо вагоны — все медленнее — и замерли, стукнув сцеплениями. Дежурный ушел, на перроне остался опять один Караджа. Он смотрел вдоль поезда налево и направо, но пассажиров не было видно, и даже проводники не спускались на землю, а только выглядывали из дверей и переговаривались — голоса их в утренней тишине слышались с особой отчетливостью.
"Не приехал", — подумал Караджа.
Но у одного из вагонов лязгнула поднятая площадка, и со ступенек на низкий перрон неловко спрыгнул человек в сером макинтоше. Проводник подал из тамбура кожаный, перетянутый ремнями чемодан, и хозяин тут же опустил его на асфальт, — видно, тяжелый.
Караджа бросил сигарету, придавил ее подошвой и пошел к приезжему.
Тепловоз загудел, дернул состав, вагоны поплыли, обгоняя Караджу. В одном окне мелькнуло заспанное лицо — чего там смотреть на пустой перрон, по которому ветер перегонял змейками песок…
— Здравствуйте. Вы будете товарищ Тарханов?
Тот не спеша оглядел Караджу, понял, что это шофер.
— Да, я.
Караджа улыбнулся, взял чемодан, который и в самом деле оказался тяжелым, сказал:
— А я за вами. Из совхоза. Машина тут, за углом. — И спохватился: С приездом вас, товарищ директор!
Тарханов лишь неопределенно хмыкнул в ответ и пошел следом.
— Вы уж извините, — глуховато проговорил Караджа, заметив, как дрогнуло лицо Тарханова, когда остановились возле самосвала, — "газик", как назло, не на ходу… Но вы не думайте, в кабине чисто. Доедем не хуже, чем в такси. — И распахнул дверцу.
Тарханов постоял, словно размышляя, стоит ли садиться, потом перевел серые, очень спокойные глаза на Караджу.
— Н-да… — сказал не то с упреком, не то с сожалением и, подобрав полы плаща, тяжело влез в кабину.
Караджа захлопнул за ним дверцу, обошел машину спереди и сел на свое место. Мотор завелся сразу, и это несколько ободрило шофера, который все не мог отделаться от чувства вины перед новым директором. "Конечно, нехорошо получилось, — думал Караджа, выводя самосвал на степную дорогу. — Будто нарочно приличной машины не прислали. Надо же было именно сегодня полететь этому дурацкому кронштейну".
А тут еще дорога… Шоферы матерились, стучали кулаками по столу в конторе, грозились бросить все — пусть тогда начальство само за баранку садится. Но, поостыв, снова уходили в рейс. Знали, что Чары-ага всем, от кого хоть немного зависел ремонт дороги, прожужжал уши, даже в Ашхабад обращался, да пока без толку. Никто не отказывал, по мер не принимали — поважнеее дела находились.
— Ты что, выпил?
Вопрос оторвал Караджу от горьких мыслей. Он недоуменно посмотрел на директора:
— То есть… как?
— Мы не на гонках, — морщась, сказал Тарханов. — Потише надо.
— Извините. — Шофер покраснел. — Но если тише, хуже трясти будет.
Тарханов молчал, вцепившись побелевшими пальцами в трубчатую ручку перед собой и не отводя глаз от бегущих под колеса рытвин.
— Н-да… — повторил он, когда молчание наскучило ему. — По таким дорогам разве что на ишаках ездить…
— Так ведь не наша вина, — тотчас откликнулся Караджа. — Куда только не обращался Чары-ага.
Тарханов вскинул брови:
— Кто это?
— Директор наш…
"Бывший", — уточнил про себя Тарханов, а вслух сказал:
— Нарлиев. Знаю. Стар он стал, ему давно уже на отдых пора, да, видно, с привычным креслом расставаться нелегко.
Караджа обиделся за Чары-ага, но смолчал.
— Что же он не мог добиться, чтобы дорогу исправили? — после недолгой паузы спросил Тарханов.
— А Чары-ага и к вам обращался! — выпалил Караджа.
— Н-да, порядки… — Тарханов словно бы не слышал. Он потерял интерес к шоферу. До самого поселка не было сказано больше ни слова.
Возле отведенного новому директору домика, поджидая, томилась Айнагозель Мамедова. Сегодня он приедет наконец, директор, настоящий, толковый хозяин… Она заранее почитала его, мечтала, как будет работать под его руководством. Самостоятельно-то ой как трудно! Чары-ага не оставляет заботами, но совестно чуть что теребить больного старика — подскажи, помоги. А у нового директора сил, наверное, много, размах, опыт. Айнагозель хотела встретить его со всем радушием и волновалась — все ли сделала? Знала — несладко человеку бывает на новом месте, где ни одного знакомого лица. "Пришлось бы ему по душе у нас, — с беспокойством думала она, — а там пообвыкнет, втянется в работу, семью привезет. Я так эти места ни на какие не променяю, но ведь он нездешний…"