Тарханов недовольно похлопал ладонью по стеклу, перебил:
— Так. Завтра вместе едем в горы.
— Я же только что оттуда, — удивленно возразила Айнагозель.
— Ездила, да ничего не увидела, — с упреком сказал Тарханов. — Вот сводка. Пятьсот тридцать шесть центнеров. Так? А в прошлом году к этому сроку сколько было? Семьсот пятьдесят. Не привыкли анализировать.
— В прошлом году мы слишком рано начали косить, — торопливо стала объяснять Мамедова. — Сначала будто бы много получилось, а потом до плана дотянуть не смогли. Вот и решили нынче повременить, дать траве подняться.
— Эх, вы… — грустно проговорил Тарханов и снова подвинул к себе бумаги.
Почему она, смышленая, в общем, девчонка, не понимает его? Иногда втолковываешь очевидное. Вот и сейчас: ну как послать такую сводку? На двести центнеров снижены показатели. Ничего себе подняли хозяйство!
Айнагозель мучительно думала о чем-то. Он краем глаза видел ее недвижную, вроде бы даже скорбную фигурку.
— Мавы Тарханович, — сказала она, и в голосе ее зазвенели слезы, — я хотела… Помните, вы спросили, сработаемся ли мы? Так вот…
— Я все помню! — отчеканил он. — Я хотел видеть в вас союзника…
— Против кого? — вскинулась Айнагозель.
Он запнулся, не ожидая такого поворота, по тут же поправился:
— Не против, а за. В борьбе за подъем хозяйства.
То, что Тарханов услышал в ответ, поразило его.
— Мы не сработаемся, Мавы Тарханович. Может, вам лучше уехать отсюда?
С той поры Айнагозель для него словно и не существовала. Буркнет ей что-то вместо приветствия, пройдет мимо с каменным лицом. А когда началась стрижка овец, он через секретаршу приказал Мамедовой выехать на самый далекий кош Чал-Ой.
— И пусть там все как следует организует — с нее спрашивать буду, — предупредил он, глядя на секретаршу спокойными, немигающими глазами.
Айнагозель пришла к нему.
— Мавы Тарханович, — сказала она как можно сдержаннее, — ведь я главный зоотехник, нельзя мне весь период стрижки сидеть в Чал-Ое, я за всю кампанию в ответе.
— Опять? — поморщился Тарханов. — За совхоз в ответе я, а вы поезжайте, куда посылают. Я считаю тот участок самым неблагополучным. И давайте без митингования. Время дорого.
С тяжелым сердцем уехала Мамедова из поселка. А когда вернулась, узнала еще новость: Тарханов отстранил от работы старого чабана Келеджара.
Она стояла у доски приказов, и машинописный текст плясал у нее перед глазами: "…проверкой установлена крупная недостача шерсти… сдать отару… дело передать в следственные органы…"
Келеджар-ага был почитаем всеми. Айнагозель и мысли не допускала, что этот человек способен поступить нечестно. Ее еще на свете не было, а чабан Келеджар пас в предгорьях Копет-Дага отару. Когда пришла Советская власть, Годжалы-бай решил угнать свой скот за границу. Позвал чабана: "Ты усердно служил мне, Келеджар, и я должен отблагодарить тебя. Перегоним скот на ту сторону — и половина отары твоя". Келеджар успел уже вволю хлебнуть байской милости. "Спасибо, ага, я сделаю все как следует". А сам пригнал отару в село. Председатель сельсовета удивленно спросил: "Чей это скот, парень?" — "Половина отары моя, другая принадлежит баю. Но настоящий хозяин скота народ. Берите овец".
Эту историю слышала Айнагозель в детстве, от своего отца, погибшего на войне. А потом и от других людей, и каждый раз с новыми подробностями.
И вот теперь Келеджара хотят отдать под суд за присвоение народного добра!
Возмущенная Айнагозель ворвалась в кабинет директора, заговорила с порога:
— Да вы понимаете, что делаете? Опозорили славного человека, облили грязью…
Тарханов медленно поднялся, задетый ногой стул пророкотал по полу, стукнулся о стену.
— Мне надоело выслушивать ваши поучения, уважаемая. Вы мешаете работать, суете нос не в свое дело. Я вынужден поставить вопрос…
Айнагозель выбежала, хлопнув дверью. В коридоре она столкнулась с Чары-ага. Он молча взял ее за руку и повел в комнату партбюро; усадил рядом с собой на диван, сказал:
— Что, дочка, тяжело?
У нее дрожали губы.
— Чары-ага, ну как он смеет! Он… он…
— Он убежден в своей правоте, — мягко возразил старик. — И, конечно, зла не желает.
— Но Келеджар-ага… Не верю!
— И я не верю. И никто не верит. Интересовался я, что там получилось. Ерунда какая-то. Прислали на кош стригалей, а парни ножниц никогда в руках не держали. Тарханов-то взялся круто — в кратчайший срок кампанию закончить. Всех мобилизовать. Ну и настригли — половина шерсти на баранах осталась. Вот и вышла будто бы недостача. Поголовье выросло, а шерсти меньше, чем в прошлом году.