Да, нельзя было не любить такую девушку, не думать о ней. И одним из первых в Шекер влюбился Гельди. Прямо открыться он не решался, только ходил в сторонке да издали любовался своей красавицей. Если же ему приходилось встречаться с нею лицом к лицу на дороге или в кино, краска заливала его щеки, он терялся, не в силах вымолвить нужное слово, хотя в глубине души надеялся, что девушка к нему тоже неравнодушна.
Конечно, они открылись бы друг другу в своих чувствах, но когда? Однако случай ускорил события.
Возле колхозной конторы висела Доска почета. Каждый месяц на ней менялись портреты передовиков, тех, кто побеждал в соревновании, и только фотография улыбающейся, жизнерадостной Щекер не сходила с доски.
И вот как-то ранней весной Гельди подошел к стенду полюбоваться своим портретом (его только-только вывесили на Доске почета) и тут увидел рядом со своей фотографию Шекер. Приятно защемило сердце от такого совпадения. Гельди оглянулся по сторонам — не заметил ли кто его чувств? — и тут обнаружил, что возле него стоит Шекер и тоже смотрит на Доску почета.
Лучшего случая для разговора подыскать трудно, и на этот раз Гельди не растерялся. Правда, сильно покраснев, он все-таки храбро выпалил:
— Нравится тебе, Шекер, что мы здесь вместе, рядышком?
Видя, как заалели щеки Шекер, Гельди понял, что вопрос попал в цель.
— Неплохо, — ответила Шекер, улыбнулась и ушла.
Это была по просто дежурная улыбка, улыбка вежливого, воспитанного человека. За нею крылись теплота, ласка, сердечность, и их влюбленный парень не мог не почувствовать.
Улыбка Шекер лишила по ночам сна, а днем покоя, но она же и удвоила силы, вдохнула энергию в Гельди. Он ощущал необыкновенный душевный подъем, и, когда вспоминал эту улыбку, ему казалось, что даже колеса трактора начинают вращаться быстрее. А весенняя земля, что парилась легким дымком под плугами трактора, голубое небо, по которому неслись легкие облачка, казались еще прекраснее, еще роднее, как чистое, прекрасное лицо Шекер.
Гельди был в семье единственным ребенком, рос без отца. Отец погиб на фронте, и матери пришлось одной воспитывать сына. Возможно, от горькой вдовьей доли, а возможно, и просто от природы Сонагюль-эдже была чрезмерно обидчива и ворчлива. Чуть что — ударится в слезы или начинает осыпать сына попреками. Была она еще к тому же и набожной, почитала шариат и молилась в день по пять раз. Конечно, Гельди не мог поведать матери о своем чувстве. Кто знает, как отнесется к его рассказу старая обидчивая женщина… Понравится ли ей веселая, жизнерадостная сноха? Ведь порою даже громкий смех Гельди заставляет мать хмуриться. Как же быть? Ну, допустим, она даст согласие на свадьбу, а в первый же день скажет своей невестке: "Надень-ка, яшмак, милая! Я терпеть не могу болтливых женщин, что ходят с непокрытым ртом". Смешно подумать, что Шекер наденет яшмак. Она, конечно, ответит свекрови: "Я пришла в ваш дом не затем, чтобы носить грязный яшмак. Кому он нравится, тот пусть сам и носит!" Вот как, разумеется, ответит Шекер — и тогда конец в доме миру и спокойствию!
Эти думы не выходили у парня из головы. Он представлял себе воображаемые споры, становился мысленно то на сторону матери, то на сторону Шекер. И конечно же любовь победила.
Мать первая заговорила о его женитьбе:
— Не пора ли, Гельди-хан, ввести в дом невестку?
Я стара, мне трудно справляться с хозяйством…
Гельди подхватил разговор:
— Если ты одобришь мой выбор, то после посевной можно справить свадьбу.
— Что-то у тебя все легко получается, сынок! — Сонагюль-эдже с сомнением покачала головой. — Ты уже выбрал себе невесту?
— Сказать? — Гельди тоже засомневался.
— Скажи, дорогой, скажи! С кем же и поделиться, если не с родной матерью!
Внешне Сонагюль-эдже казалась спокойной, но в душе у нее всколыхнулась тревога. "Что за девушка? Чья она? Откуда? Помоги, господи", — мысленно молилась она, шевеля блеклыми губами.
— Шекер тебе нравится, мама? — спросил Гельди.
— Кто? Кто? — Сонагюль-эдже привстала.
— Шекер-доярка.
Сонагюль-эдже поджала губы, не проронив ни слова. Ее молчание было плохим признаком, и все-таки Гельди спросил:
— Что ты скажешь о Шекер?
Сонагюль со слезами в голосе, раздраженно ответила:
— А что мне о ней говорить? Ты ее выбрал — ты и говори.