— Значит, она тебе не нравится?
— А чего в ней хорошего?
— Но почему ты против Шекер? Чем она тебе не подходит? Или некрасива, или делать ничего не умеет?
— Ветреная она, попрыгунья…
И тут Гельди проявил характер. Может быть, впервые в жизни он твердо сказал:
— А мне, кроме нее, никого не нужно!
— Уж не знаю, чего хорошего может ждать в жизни человек, который не признает свою мать… — обидчиво произнесла Сонагюль и две недели после этого не разговаривала с сыном.
Однако Гельди стоял на своем, и она, поразмыслив, решила дать согласие на свадьбу. Ведь будет хуже, если сын женится вопреки ее воле. От людей станет стыдно: вот, мол, какого вырастила, и в грош ее не ставит. Надо смириться. Видно, такова судьба. От нее не уйдешь.
Сонагюль-эдже сказала сыну как-то вечером:
— Я даю согласие на свадьбу, но помни: хозяйкой в этом доме буду я до самой своей смерти!
Первый месяц молодожены жили душа в душу, и мать им не мешала. Она все присматривалась к невестке. Гельди даже показалось, что Шекер понравилась матери и она довольна. Действительно, чего лучшего желать для матери, если не счастья ее единственного сына? Только живи, гляди на молодых да радуйся.
Но скоро пришел конец этой идиллии. Как ложка дегтя может испортить бочку меда, так иногда одно грубое или неуместное слово может искалечить людям всю жизнь.
Прошло немного больше месяца, и Сонагюль сказала про невестку:
— Все бы ей из дома бежать… Словно бездомная…
А дело заключалось в том, что Шекер хоть и надела на голову платок замужней женщины, все же не могла совсем распроститься с девичьей порой. Ее подруги после работы веселыми стайками летели в кино, участвовали в колхозной самодеятельности, танцевали и пели, а Шекер теперь была лишена всего этого.
Каждый раз, когда диктор колхозного радиоузла объявлял о демонстрации нового фильма и приглашал всех в клуб, Гельди выжидательно смотрел на мать.
Взгляд его был красноречив и понятен и Сонагюль, и Шекер. Он как бы говорил: "Скажи нам, мама, чтобы мы пошли в кино, чтобы мы отдохнули после работы, повеселились. Ведь мы еще молоды, у нас нет забот и детей нет". И супругам казалось, что мать непременно скажет: "Идите, дети, идите!"
Да где там! Наверное, легче добраться до неба, чем дождаться Шекер таких слов от своей неласковой свекрови. Едва диктор произносил только два слова — "клуб" и "кинофильм", как старуха вскакивала с места и с ожесточением выдергивала вилку из розетки. На этом и глохла идея пойти в кино. Воцарялось тягостное молчание. Настроение было испорчено. Гельди молча сердился на мать, и в душе у молодой женщины начинал шевелиться червячок сомнения. "И слова против матери сказать не может, на своем настоять не умеет, все глядит из ее рук…"
Проходили дни. Хлопчатник, ко дню свадьбы Шекер и Гельди выкинувший только первые листочки, теперь уже был выше пояса, на нем забелели коробочки.
Шекер по-прежнему работала на ферме хорошо, только стала немного грустнее да после работы спешила домой.
Доярки пили чай в обеденный перерыв, когда к ним на ферму пришла секретарь комсомольской организации Гюльджемал Тораева. Она стала раздавать билеты на концерт — приехал танцевальный ансамбль из Ашхабада. Когда очередь дошла до Шекер, она сказала:
— Ты тоже пойдешь? Или билеты зря пропадут?
Шекер покраснела, спросила с вызовом:
—. Почему это пропадут?
— Потому что ты, как наседка, сидишь все время в своем гнезде и никуда не выходишь. Наверняка и на концерт не пойдешь!
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, поэтому и говорю. Разве с таким мужем пойдешь куда-нибудь?
— Твое дело — дать мне билеты, а мое дело — пойти или не пойти! — Шекер, не допив чая, вскочила с места и, гремя ведрами, ушла в коровник.
Когда Гельди вернулся с работы домой, Шекер сидела уже принаряженная, в новом платье из кетени, на голове цветастый, яркий платок.
— Куда это ты собралась? — удивился Гельди.
Шекер вместо ответа протянула ему билеты. Гельди повертел их в руках, спросил:
— Мать знает об этом?
— Нет, а что? — как ни в чем не бывало спросила Шекер.
— Как что? Нужно обязательно ей сказать, спросить разрешения.
— Ну вот и скажи.
— А может, не пойдем?
— Почему?
— Ты же знаешь… — Гельди взглянул на жену жалобно, как ребенок.
— Хочешь правду, Гельди? С этого дня я ничего не знаю и знать не хочу. Сегодня я чуть со стыда не сгорела, когда получала от Гюльджемал билеты. Наседкой меня назвала.
Шурша платьем из кетени, Шекер подошла к зеркалу, провела расческой по волосам, сказала: