— Тебе все шуточки, а у меня правда на душе погано.
— Знай, Аман, настроение всегда зависит от нас самих, — нарочито назидательным тоном заявила девушка. — Надо работать и не поддаваться хандре. — И уже без шутливой важности добавила: — Я тоже с утра искала, кому бы пожаловаться на судьбу, а сейчас, после удачной операции, мне и в самом деле дурачиться хочется. Понимаешь, поступил к нам очень трудный больной. Так вот, ему с утра сказали, что я и есть тот хирург, который его оперировать будет. Не знаю, то ли я ему слишком молоденькой показалась, то ли еще что, но только он не сказал ни слова, нахмурился и отвернулся. Представляешь, каково мне. Ну вот, Марал Гельдыевна и вызвалась мне ассистировать. У нее вид солидный, ей он сразу доверился… Вообще-то хорошо, что так вышло — уж очень трудный случай, и я бы, наверно, без нее зашилась. Но она потом меня очень хвалила, поэтому я теперь и веселая. Даже пойду сейчас с тобой купаться. А то, правда, куда это годится — живу почти на берегу, а канала, наверно, с самой весны не видела… Только погоди минутку, — рванулась она к дому, — надо маму предупредить, чтобы не волновалась. И накину на себя что-нибудь.
Вскоре Сульгун снова появилась на улице. Теперь на ней была шерстяная кофта, а на ногах вместо туфель на высоких каблуках — тапочки. На голову она накинула платок: как-никак, а все-таки осень.
А еще через десять минут они уже сидели на прохладном кожаном диване прогулочного глиссера и решали, в какую сторону им направиться.
— Как ты хочешь — по ветру или против ветра? — спросил Аман.
— Давай поедем туда, где мы весной были, — предложила Сульгун. — Мне там понравилось.
— Только теперь уже не будет тех цветов, из которых ты тогда плела венки.
— Зато там берег пологий…
Аман уже взялся за руль, но старик лодочник неторопливо закуривал очередную сигарету и, кажется, не собирался оттолкнуть их от пристани. Видно, ему хотелось поговорить, а на других собеседников в эту пору рассчитывать явно не приходилось.
— Садитесь с нами, Ишим-ага, — догадавшись, в чем дело, предложил Аман своему давнему другу, которого знал как заядлого курильщика и неисправимого говоруна. — Места много, проветритесь на воде, на чистом песочке полежите.
— Нет, вы уж как-нибудь без меня, детки, — глубоко затянувшись, отказался старик. — Я свое на песочке отлежал еще лет пятьдесят назад, когда в Каракумах, в самом пекле, валялся в обнимку с своей пятизарядной. Не подумайте, что жалуюсь, — поспешил заверить он. — Я на свою жизнь не в обиде, по крайней мере перед смертью есть что вспомнить… Так что уж поезжайте сами, — спохватился он вдруг и слегка оттолкнул глиссер от мостков. — Только скажите, когда примерно вас назад ждать.
Аман выхватил из кармана пачку сигарет и успел протянуть ее старику.
— Держите, Ишим-ага, — смеясь сказал он. — Бог даст, к тому времени вернемся, когда вы всю выкурите.
Ответа они уже не услышали, потому что Аман тут же включил мотор. На малых оборотах он вырулил из заливчика и, повернув на восток, дал газ. Мотор взревел, по корпусу пробежала дрожь, и глиссер, набирая скорость, понесся вдоль освещенного луной канала, все больше и больше задирая нос над водой.
Через несколько минут далеко позади остались не только пристань и будочка Ишим-аги, по и городские строения. Только где-то у горизонта еще мерцали уличные фонари, напоминая щедрую звездную россыпь. Рев мотора постепенно сменился спокойным урчанием, сквозь которое теперь слышался легкий плеск воды за кормой.
Напряженно вглядываясь во тьму и крепко сжимая в руках руль, Аман, не поворачивая головы, спросил:
— Ты о чем задумалась, Сульгун?
Уставшая за день от больничной суеты и волнений в операционной, девушка наслаждалась покоем и скоростью одновременно. Она сидела, свободно раскинув руки, и ни о чем не думала, чувствуя только, как пьянит ее влажный, теплый, совсем не осенний ветер, который сразу же властно стащил у нее с головы платок, правда, лишь для того, чтобы заботливо укутать им плечи, и бесцеремонно растрепал ей волосы.