— Сульгун, я же тебе сказал, что уже подал заявление…
— Погоди, не перебивай меня, пожалуйста, — остановила его девушка. — Потом скажешь… Видишь ли, Аман. Я всегда недолюбливала людей, живущих вне общих стремлений, без достойной цели. Точнее сказать — всегда их презирала. Такие, как правило, оказываются безответственными себялюбцами. Вот я говорила об одном нашем враче, ну, который бредит Кавказом… Ты прости, что я опять о нем, но стоит мне хоть немного рассердиться, как он у меня обязательно на язык просится. Так вот, мы там, в больнице, думали, что раз он пишет диссертацию, значит, от него будет польза всей медицине, и, конечно, как могли, помогали ему. Даже иной раз в ущерб своим делам. А он оказался отъявленным эгоистом и спокойно ощипал пойманную нами птицу. Благополучно защитился, и пошла у него беззаботная жизнь. Вместо того чтобы засучить рукава и делом отплатить нам за добро, он теперь и свои-то обязанности не всегда выполняет. А сделаешь ему замечание, даже мягко, по-товарищески, он сразу на дыбы, мол, как вы смеете меня учить, я кандидат наук, у меня звание, и все такое прочее. Как будто для хирурга важнее всего не руки, не сердце, не голова, а степень. Ну что ты с таким поделаешь, если человек видит в своей учености право на безделье… Ты меня прости за прямоту, Аман, но, по-моему, ты тоже рассматриваешь свой диплом инженера как защиту от всяких житейских хлопот. Мол, зачем мне отвечать в колхозе за пахоту, за сев, за уборку, за вывоз хлопка, когда я здесь могу жить припеваючи — отдавать другим приказания: сделайте так или сделайте этак, а самому беззаботно попивать винцо и щеголять модными брюками…
Сульгун умолкла, боясь, что после таких упреков Аман взорвется и они не на шутку поссорятся, а этого ей совсем не хотелось. Но он лишь расхохотался, правда не очень естественно, и сказал:
— Это ты, Сульгун, в самую точку!..
И смех, и неуместно шутливые слова не понравились девушке.
— Выходит, я права.
— А ты думаешь, меня самого это не мучает? — глубоко вздохнув, признался он.
— Но если так, то еще не поздно все изменить! — с надеждой воскликнула Сульгун.
— В том-то и дело, что теперь уже поздно, — с горечью в голосе отозвался Аман и, перевернувшись на живот, подпер кулаками подбородок. — Еще неделю назад я сам был готов вернуться домой, а теперь…
— Что — теперь? Что изменилось за неделю?
— Многое, дорогая Сульгун, — после долгой паузы печально произнес парень. Он порывисто сел, ловко откупорил лежащую в стороне бутылку, разлил вино по стаканчикам и жестом предложил девушке выпить. Она не шевельнулась, все еще ожидая ответа на свой вопрос. Поняв, что его настояния сейчас будут тщетны, Аман выпил один, неторопливо достал сигарету и закурил. — Ты моего отца знаешь? — без всякого выражения вдруг спросил он. И когда Сульгун, удивленная таким поворотом разговора, лишь развела руками, сам же ответил: — Ничего-то ты не знаешь…
— Странное дело! — возмутилась девушка. — Его вся республика знает. О его боевом прошлом и трудовых успехах газеты писали, а ты меня спрашиваешь!
— Так вот, если хочешь знать, сегодня этот герой боев и труда уже никто!
— Что значит — никто?
— А вот то и значит! — все больше распалялся Аман. — Прогнали его…
— Ты хочешь сказать, освободили?
— Не все ли равно, как сказать! Около двадцати лет человек трудился не покладая рук, и в одну минуту все пошло прахом. В одну минуту!.. Горе у нас дома! Впрочем, тебе этого не понять.
— Ну, это еще не горе. И потом, почему же мне не понять? Что ты знаешь о моей жизни? Когда я еще была совсем крошкой, внезапно умер отец. А у мамы не было ни специальности, ни родственников, которые могли бы ее поддержать.
— Ай, одно дело умереть от болезни, а другое — умереть заживо!.. — нетерпеливо перебил ее Аман.
— Ты в самом деле считаешь, что Тойли Мергена похоронили заживо? — недоумевала Сульгун.
— Да, именно так! — гневно воскликнул он. — А как же я еще могу считать, если он уже столько времени болтается без дела?
— Я думаю, что ты ошибаешься, Аман, — спокойно возразила девушка. — Такие люди, как Тойли Мерген, — на вес золота, и уж кому-кому, а отцу твоему долго болтаться, как ты говоришь, не дадут.
С этими словами она подняла свой стаканчик и пригубила вино, как бы за здоровье Тойли Мергена.