Сын разволновался.
— Артык-ака, — спросил он, — есть ли какая-нибудь надежда?
Будь Артык-ших честным человеком, он бы не стал в такой горестный для семьи час пускаться на новые хитрости и сказал бы правду. Но ему было важно, чтобы не умолкала молва о его святости, поэтому он заговорил так:
— Сейчас, голубчик, я не могу сказать тебе ничего определенного. А вот приду домой, посмотрю в пиалу с водой и увижу истину.
И пошел молодой чабан провожать святого человека.
Долго сидел Артык-ших над пиалой и наконец дал ответ:
— Ты не обижайся на меня, голубчик. Мой долг — говорить как перед богом. Что увидел, то и скажу. Надо готовиться к поминкам. Твой отец отдаст богу душу или сегодня в полночь, когда выходит на прогулку пророк Хыдыр, или на рассвете, в пору, когда гуляют ангелы.
Старик отдал богу душу, не дождавшись рассвета.
И пошли из села в село толки о священной пиале Артык-шиха.
Начиная с того дня, Артык-шиху не нужно было заботиться о хлебе насущном. Об этом заботились, как ни прискорбно в этом признаться, отсталые, удрученные тяжкими недугами близких люди.
Тень дармоеда не показывалась там, где раздавался смех по случаю рождения или свадьбы. Но зато если в доме лились слезы или предстояли поминки, какими легкими у него становились ноги! Не помня ни одной строки из Корана, он давал убитым горем людям какие-то амулеты и никому не понятную дребедень, требуя за это мзду.
Взмокший от быстрой ходьбы Тойли Мерген и не подумал кликнуть хозяина дома. Ударом сапога он сорвал дверь с петель и ступил в полный мрак. Ничего, он все равно разыщет этого негодяя, поймает его на месте преступления. В противном случае тот сумеет вывернуться.
Не задерживаясь в передней, где было свалено разное старье и стояли ведра, Тойли Мерген ворвался в комнату, содрал с маленького окошка старое одеяло и на какое-то время замер на месте.
Да, дела… Не зря толковали молодухи. Тойли не поверил своим глазам.
У левой стеньг, прямо на полу, сидела, сжавшись, словно попавшая в сети птица, молодая женщина. От стыда она закрыла руками лицо и плакала навзрыд. Над ней возвышал ся Артык-ших. Застигнутый врасплох, он стоял, не успев даже продеть руки в рукава халата. Борода у него тряслась, и он тупо озирался по сторонам.
Словом, этот негодяй предстал перед Тойли Мергеном совсем не в том виде, в каком показывался на людях. Обычно он ходил в стеганом халате, а не в этой пестрой тряпке, накинутой на плечи, и в солидной папахе, а не с голой головой.
Судя по всему, перед самым приходом Тойли Мергена между молодухой и „святым человеком“ шла настоящая борьба. Возле дверей валялась его белоснежная чалма. Словно просо, насыпанное курам, раскатились по всему полу бусинки его арабских четок, с которыми он не расставался ни днем ни ночью.
Тойли Мерген схватил за бороду Артык-шиха и вытянул его на середину комнаты.
— Когда ты прекратишь свои грязные дела? — кричал он Артыку в лицо, не отпуская его бороды. — Я тебя, негодяя, не раз предупреждал. Что бы ты сказал, если бы вместо меня явился муж этой женщины? Что бы ты ему ответил? Вот возьму и отведу вас обоих к нему.
От страха и от боли Артык-ших закатил глаза и брякнулся на колени. Клок его бороды остался в руке Тойли Мергена.
— Тойлиджан! Да буду я твоей жертвой! Убей меня, только не позорь эту невинную женщину! Если ты теперь увидишь меня в этих краях, не быть мне сыном своего отца! Клянусь богом!
— Кто поверит твоим клятвам? Ты последний негодяй, проглотивший собственную совесть!
А бедная женщина, к которой нежданно-негаданно подоспела помощь, почувствовала, будто вырвалась из пасти дракона. Не замечая, что платье у нее на груди разорвано, она подняла с пола свой черный цветастый платок, вытерла слезы и прошмыгнула в дверь.
Артык-ших, увидев половину своей бороды в кулаке Тойли Мергена, застонал.
— Чего вопишь? Грешить не боишься, а наказания испугался! — Только сейчас Тойли Мерген заметил, что у него в руке. Он брезгливо сплюнул и с отвращением выбросил эти жирные волосы. — Ну, чего съежился, поднимайся, прохвост, чего руками размахиваешь, — не унимался Тойли Мерген. — Я бы мог из тебя кишки выпустить, да не желаю мараться. Если сегодня же ты посреди села не сожжешь эту мерзкую чалму и ненавистный халат и не поклянешься перед всем народом, что покончишь со своими гнусностями, тогда узнаешь, на что способен Тойли Мерген, тогда поймешь, что значит быть опозоренным. А сейчас отправляйся на хлопок! Хватит даром хлеб есть! И твоя дневная норма — сто килограммов! Ни грамма меньше!