Толстухе явно не терпелось поговорить.
— А вы жена Тойли Мергена? — продолжала она. — Прошлой весной, когда председатель нашего колхоза женил своего младшего сына, я, кажется, видела вас там на свадьбе.
— Возможно.
— Вы приехали тогда на новенькой "Волге". Помню, машину вел сам Тойли Мерген. Да, кстати, а что сейчас делает ваш муж?
Акнабат нахмурилась.
— Работает. Пейте чай, пока не остыл! — сухо бросила она.
Толстуха догадалась, что ее вопрос не понравился собеседнице.
— Ах, боже мой, — засуетилась она. — Я вам чаю не предложила? Пейте! — Она наполнила стоявшую перед ней пиалу и, придвинув ее к Акнабат, снова затараторила: — Последнее время у меня голова кругом идет. Не помню, что делаю, что куда кладу. Был бы мой сын трактористом, все было бы просто. Уплатила бы калым и бросила бы молодуху ему в объятия. Нет, с моим так не сделаешь! Трудно тем матерям, у которых сыновья с образованием. Возьму, говорит, в жены не какую-нибудь колхозницу, а чтобы ровней была. А где ее, ровню, взять? Один аллах знает… И у вас, кажется, такой сын?
Чернявая скосила глаза на Акнабат, но не дождавшись ответа, опять заговорила:
— Наверно, вы видели моего сына. Его то и дело вызывают в села. Скоро год, как он работает рядом с дочерью Дурсун. Сульгун животы режет, а мой Айдогды детишек лечит. Он уже кандидат. И защищал не где-нибудь в Ашхабаде, а в самой Москве. Ты, говорю ему, чему хотел — выучился, нечего тебе холостяком ходить. Уж чего, чего, а красивых девушек в нашем селении сколько хочешь. А насчет калыма, говорю, не беспокойся, дай бог здоровья твоему отцу, то, что есть у людей, и у меня найдется. Но хоть голову ему отрежь, не слушается! Сначала увиливал от разговора. Дескать, погоди, подожду еще. А уж когда я ему все уши прожужжала, он тут, дня два назад, признался мне. Есть, говорит, такая девушка. И назвал ее имя — Сульгун.
Акнабат, погруженная в думы о собственном сыне, не обращала внимания на трескотню чернявой. Но тут сама не заметила, как спросила:
— Какое имя назвал?
Та с явным удовольствием повторила:
— Сульгунджан! Кого бы я ему ни называла, он говорит — нет. Я ему и сказала: "То, что нравится тебе, понравится и мне". Вот и занялась этим делом.
У Акнабат после этих разговоров чай в горло не шел. Она поставила налитую пиалу на ковер и дрогнувшим голосом спросила:
— А девушка что говорит? Она тоже его любит?
— Сульгунджан?
— Да, Сульгунджан.
— Если бы девушка не сказала теплого слова, парень не стал бы посылать свою мать сватать ее. Недавно захворал ребенок наших соседей, живот у него болел, какой-то приступ, так они на одной машине приезжали. Я поглядела на их фигуры, как красиво они выглядели в белых халатах, ну, прямо загляденье. Если они будут работать вместе и облегчать страдания недужных, разве, думаю, плохо? Нет, очень даже хорошо! Только Дурсун вроде немного упрямится. И причину почему-то прямо не говорит. Не знаю, может быть, даже хочет меня этак вежливо выпроводить. Но я не намерена отступать. Я вот сижу тут, у нее в доме, и не двинусь с места, пока она не скажет что-нибудь определенное.
— Правильно, правильно, зачем же вам уходить, — ответила Акнабат и, не развязывая привезенного узелка, торопливо поднялась. — Я пошла.
— Ты что встала, милая? — удивилась вошедшая с миской в руках Дурсун. — Посидела бы. Я ведь обед принесла.
— Спасибо! Считай, что я уже поела. Будь здорова!
И Акнабат ушла, готовая лопнуть от злости на собственного сына.
Не успел Тойли Мерген, вернувшись из города, поставить машину в гараж, как подкатил на мотоцикле его заместитель.
— Что слышно, Нобат?
— Хвалиться нечем, Тойли-ага, — ответил тот и, словно стыдясь, что не успел побриться, погладил подбородок. — Сборщиков у нас маловато.
— Сборщиков прибавим, Нобатхан.
— Хорошо бы.
— А что Гайли и Артык? Пришли?
— Пока нет, Тойли-ага.
— Интересно… Мне показалось, что на этот раз и они поняли.
— Гайли-ага если и не пришел сегодня, придет завтра. Как только продаст морковь. А вот об Артыке разговор другой.
— Какой еще разговор?
— Сам-то я не ходил к нему, не видел, но от людей слышал. Кто-то сорвал у него дверь. Кто-то якобы повыдергал ему бороду. Но это еще ерунда. Позавчера вечером, говорят, видели его на большой дороге. Будто идет голый, ну, совсем голый, в чем мать родила. В общем, пошел слух, что Артык свихнулся, сошел с ума.
Поскольку история с дверью Артыка и его бородой была Тойли Мергену известна, он не высказал удивления и не впал в растерянность, как это случилось с Нобатом, а довольно спокойно сказал: