— Ну, что ты ему сделаешь? — не в силах сдержать улыбки спросил Тойли Мерген.
— Ты еще смеешься! А мне плакать хочется!
— Ну, скажи, что ты ему сделаешь?
— За волосы оттаскаю!
— Поможет ли?
— Или от матери откажется, или от нее!
После того как перед ним был поставлен чай, Тойли Мерген снова заговорил:
— Будь я на месте Амана, я бы ни с кем советоваться не стал. Дело не в том, сколько парней хотят на ней жениться.
Акнабат усмехнулась:
— Ты хочешь сказать — дело в любви?
— Конечно! — улыбнулся Тойли Мерген и решил пойти на уловку. — Я ведь женился на тебе, хотя твои родные не хотели. А почему? Потому что любил.
— Коли бы не хотели, не стали бы ждать семь лет, пока ты выплатишь за меня калым. И, пожалуйста, не уводи разговор в сторону. Говори о сыне!
— Если говорить о сыне, то у меня есть кое-какие опасения.
— Что еще?
— Я не уверен, что та девушка захочет стать женой твоего сына.
— Еще как захочет! Да если Аманджан кликнет, десять таких, как она, придут. Еще вприпрыжку прибегут.
— Не знаю, как другие, а она, пожалуй, не побежит. Ты хоть ее видела?
— Не видела, а знаю!
— Ну, раз ты все знаешь, я немножко прилягу, — сказал Тойли Мерген и, допив чай, ушел в другую комнату.
Даже из-за закрытых дверей ворчание жены довольно долго не давало ему покоя.
Под вечер, когда он ушел к Дурды Кепбану, Аман вернулся с работы.
Мать встретила сына со слезами на глазах:
— Боже мой, боже мой! Почему я не умерла весной, когда так тяжело болела! Я бы не испытала теперь такого позора!
— Мама, что с тобой? Я ничего не понимаю.
— Чего же тут не понять? — проворчала Акнабат и, глубоко вздохнув, сквозь слезы посмотрела на сына. — Как мне не плакать, если на девушку, которую мой сын решил взять себе в жены, с гордостью смотрит другой. А глупый отец тебя еще одобряет.
— Мама, прошу тебя, перестань плакать, — рассердился Аман. — Никто, кроме меня, с гордостью на Сульгун не смотрит!
— Ах, так! А если я собственными ушами слышала, что жена Сервера из Геокчи уже договаривается с Дурсун насчет свадьбы? Она сидит в их доме, словно привязанная, и через каждые два слова повторяет: "Мой Айдогдыджан любит Сульгунджан".
— Не может этого быть!
— Ты, значит, Собственной матери не веришь?
— Ты была у них и сама видела мать Айдогды?
— Сынок! Разве бы я сказала, если б не видела! Когда я услышала, что болтает эта толстенная баба, меня озноб прошиб, полосы дыбом встали. Не помню, как я встала и ушла.
— Почему же ты ушла? Надо было хоть поговорить с матерью Сульгун.
— А зачем говорить, когда и так все ясно. Если бы не хотели, жена Сервера не сидела бы хозяйкой в их доме. Ей бы сразу дали от ворот поворот.
— Значит, ты и Сульгун не видела?
— На что она мне сдалась? Я узнала, кто она такая, и мне этого достаточно!
Аман молчал, опустив голову. А мать решила — раз задумался, уже хорошо, и беззвучно вышла на кухню за чайником и чуреком. Но когда Акнабат вернулась, Амана и след простыл. Он бежал в сторону дороги, ведущей в город.
По вечерам в ресторане дяди Ашота бывало особенно многолюдно. Обычно люди заранее заказывали столики.
На счастье Амана, Ашот Григорьевич еще не ушел и, увидев, что парень растерянно топчется в дверях в поисках места, подошел к нему, поблескивая золотыми зубами.
— Проходи, Аман, проходи! — приветливо сказал он на хорошем туркменском языке.
— Спасибо, Ашот-ага, а то я уж собрался уходить — вижу, сесть негде.
— Для тебя мы найдем местечко! — И Ашот Григорьевич распорядился поставить в углу маленький столик. — Как дела?
— Неплохо.
— Почему такой грустный?
— Работы много, Ашот-ага.
— Когда человек много работает, у него лицо бывает усталое, а не грустное.
Подошла черноглазая молоденькая официантка и прервала их разговор. Аман заказал коньяк и люля-кебаб.
Снова сверкнув золотыми зубами, Ашот Григорьевич спросил:
— У тебя плохо на душе. Угадал?
— Угадали, — сознался парень.
— Когда я был в твоем возрасте, то мечтал только о двух вещах на свете, — начал Ашот Григорьевич. — Сказать?
— Скажите.
— Первое — о настоящих друзьях, которым можно было бы доверить сердечные тайны. И второе — о верной и, конечно, красивой девушке. Ни о чем другом я не печалился. А теперь, слава богу, и друзей у меня хороших достаточно, и на семью не обижаюсь. Только одно кажется обидным. Годы уходят. Тут уж ничего не поделаешь. Сие, как говорится, от нас не зависит. А все остальное хорошо. Будь счастлив, Аман. Заходи. Большой привет моему другу Тойли!