— Говорите, говорите! — раздались голоса.
— Ну что ж, скажу. Я почти ежедневно приезжаю сюда с тех пор, как стала председателем. Каждый из нас с радостью приедет, если это полезно для нашего дела. Но подумайте, сколько времени мы тратим на такие вот, как сегодняшнее, совещания. Не пойму — кому и зачем они нужны? Человек, сумевший вырастить урожай, сумеет и собрать его. Даже дети и те знают, что хлопок нужен и нам самим — это и деньги, и достаток, — и государству. Дайте нам спокойно работать, не тормошите нас, не стучите кулаками по столу. У нас тоже есть головы на плечах. Дайте нам жить своим умом.
— Вы закончили? — уже не повышая голоса, спросил Ханов.
— Да, я кончила.
— А я не кончил. — Председатель райисполкома встал. — Вот ваша вчерашняя сводка. Смотрите!
— Скоро будет другая.
— Когда?
— В тот день, когда хорошенько раскроются коробочки.
— Когда они у вас раскроются?
— Когда у людей, тогда и у нас. И сводка сразу изменится.
— А как в бригаде Тойли Мергена?
— И Тойли Мерген не отстает от других. Вы удовлетворены, товарищ Ханов?
Если бы сейчас пролетела муха, шум ее крыльев нарушил бы тишину в приемной.
Секретарша и Агаев слушали происходящее в кабинете, затаив дыхание.
— Нет! — снова повысил голос Ханов. Но на этот раз не стукнул кулаком по столу. — Не удовлетворен! И вот почему. Много у нас таких, что дают слово, но не держат его. Вот и приходится не словам верить, а сводкам. Только сводкам! Как вы сами говорите, это во-первых. А во-вторых, я вам, товарищ Шасолтан Назарова, дам один совет. Хотите — прислушайтесь, не хотите — как угодно. Мой долг сказать. По-моему, вам следовало бы поменьше говорить и побольше слушать, поменьше разглагольствовать и побольше работать. Вы человек молодой. Хоть вам и кажется, что вы все понимаете и все знаете, на самом деле вы еще очень многого не учитываете. Если план по хлопку не будет выполнен в срок, то от ваших красивых слов останется пшик. То, что я сейчас говорю, касается не только товарища Назаровой. Всех касается! Всех! Если же план будет выполнен, то будут и благодарности, и медали, и ордена. Вполне возможно, что некоторые товарищи окажутся достойными и Золотой звездочки. Это я вам обещаю. Но не забывайте главного. План и еще раз план. Иначе ответите партбилетами. Хотите — заставляйте работать детей, хотите — взрослых, мне это безразлично. Мне нужен хлопок! Хлопок! Вот так, товарищи. Теперь понятно? Если понятно, то давайте на этом закончим.
По одному, по двое выходили председатели колхозов. Шасолтан вышла вместе с дядюшкой Сапджаром.
— Напрасно ты сердишься, дочка! — по-отечески увещевал ее повидавший виды человек.
— Почему напрасно? Ну чем, скажите, сегодняшнее совещание отличается от позавчерашнего? — Шасолтан говорила громко, не боясь, что ее услышат.
— Ну и пусть его! Чего нам беспокоиться? — развел коротенькими руками старик и тихо добавил: — Сказали тебе, приезжай — приезжай. Скажут, садись — садись. И слушай, что говорят. А вернешься домой, действуй как знаешь.
— Вы так и делаете?
— Только так. Слушаю и помалкиваю, будто рот у меня воском залит.
— Приезжать! Уезжать! Сидеть тут часами, а то и по целым дням! Неужели вам не жалко времени?
— А что сделаешь, хоть и жалко? — снова развел руками старик.
— Если вы, я, он — мы все будем молчать, толку никогда не добьемся.
— Я бы сказал, и мне есть что сказать, но силы у нас неравные. Вот я и молчу. А делаю по-своему.
— В этом ваша ошибка, Санджар-ага. Я помню ваши слова о Тойли Мергене. Как хорошо вы тогда сказали: "Если он теперь никому не нужен, пусть его отдадут мне!" Такие слова о Тойли Мергене в то время мог сказать только прямой, честный и смелый человек. А сегодня я вижу — болен этот человек, заразили его.
— Болен? Заразили? Нет, дочка, я себя хорошо чувствую.
— Не обижайтесь на меня, Сапджар-ага. Я всегда говорю то, что думаю. Равнодушием называется ваша болезнь.
— Ах, вот ты о чем. Нет, милая, не равнодушие подсказывает мне молчать до поры, а опыт. Поймешь, когда постарше станешь.
Шасолтан задумалась, но по тому, как она тряхнула головой, было ясно, что Санджар-ага ее ни в чем не убедил.
— До пленума райкома и я теперь помолчу. Но уж там все скажу. — Девушка нагнулась к уху старика: — Увидите, как я растрясу Ханова.