С этими словами Тойли Мерген решительно поднялся. Он вышел из дома и направился к шурину.
Когда Тойли Мерген подошел к дому Кособокого Гайли, тот уже загрузил свой "Москвич" морковью и луком и теперь наскоро жевал что-то, стоя посреди веранды, перед тем, как отправиться на базар.
Увидев зятя, Гайли обнажил в улыбке свои щербатые зубы.
— Заходи, Тойли, заходи! Есть хочешь? Кашей угощу. Молочная, вкусная…
Не отвечая на приглашение, Тойли Мерген спросил:
— Ну как, сдержишь слово?
— А какое я тебе давал слово? — прикинулся простаком Кособокий Гайли.
— Если ты мужчина, то и сам помнить должен. Ты тогда сказал: начинай, мол, со своего сына. Вот я с него и начал. Аман уже работает на уборке хлопка. Да не только он — и других немало.
— Например?
— Ты и без меня знаешь.
— Откуда мне знать, если я никуда не выхожу, никого не вижу.
— Возьми хотя бы Эсена Сары… Возьми Оразмамеда. Все стараются. Теперь и твоя очередь, Кособокий.
— Ну что ты пристал, Тойли! И без меня как-нибудь соберут твой хлопок. Некогда мне.
— Выходит, мы тогда зря толковали, посреди базара? Или, может, не зря? — с угрозой в голосе произнес Тойли Мерген.
— Почему же зря?.. — Гайли Кособокий с сожалением облизал ложку и положил ее на край миски. Потом лениво потянулся и кивнул в сторону своих огородов. — Если я пойду собирать хлопок, что станет с моими овощами? Перезреют и сгниют на корню.
— Разве у тебя одного овощи? Другие вон сдают их заготовителям по государственной цене и горя не знают. А ты из-за копейки удавиться готов.
— Ты мои копейки не считай! — ступая бочком, двинулся Гайли к машине. — Я сам знаю, кому и куда сдавать овощи. У меня жена на вас работает — вот и достаточно.
— Где же твоя совесть, Кособокий?
— Моя совесть при мне! — отрезал Гайли и отворил дверцу машины.
— А ну, погоди! — сказал Тойли Мерген и поманил его пальцем. — Ты ведь знаешь, если уж я ухватился за пенек, то, какие бы у него корни ни были, не отступлюсь, пока не выдерну. Как бы потом тебе не пришлось жалеть. Словом, уедешь — останешься без приусадебного!
— Не грози, Тойли! Ты не бай, а я не батрак!
Кособокий решительно надвинул на лоб свою знаменитую шапку, сел в машину и уехал.
Хоть Гайли и поступил по-своему, но даже на базаре не мог отделаться от смутной тревоги. У него в ушах все еще звучали слова зятя: "Уедешь — останешься без приусадебного!" Ко всему прочему кругом громоздились горы колхозных овощей. И цена на них была сегодня в два раза ниже, чем вчера у частников. Кособокий сразу почувствовал себя так, будто от него отрезали кусок мяса.
Но даже не столько неудачная торговля, сколько боязнь за свой огород заставила Кособокого быстро покинуть базар. Когда же он, усталый и подавленный, вернулся домой, перед его взором предстала страшная картина: колхозный трактор запахивал его приусадебный участок. Пока еще он двигался по самому краю, но следующий гон уже пришелся бы на грядки моркови.
Увидев такое дело, потрясенный Гайли пулей выскочил из машины.
— Стой, злодей! — закричал он не своим голосом и, размахивая руками, бросился наперерез трактору. — Стой! Если не остановишься, вспорю тебе живот! — пригрозил он трактористу, который сразу затормозил и вопросительно глянул направо.
Там, на поросшей чаиром меже, между двумя участками сидел на корточках Тойли Мерген.
— Не обращай внимания! — спокойно приказал бригадир. — Валяй дальше. Ты пашешь не его землю, а колхозную. У лодырей не должно быть приусадебных участков.
Только теперь разглядев зятя, Кособокий метнулся к нему. При этом он дважды упал, зацепившись за арбузные плети.
— Тойли, брат, не делай этого! — взмолился Гайли.
— Теперь поздно, — покачал головой Тойли Мерген. — Я ведь тебя предупреждал как человека, а ты не послушался.
Если один глаз Гайли был устремлен на зятя, то другим он косился на трактор, который двинулся дальше, таща за собой трехлемешный плуг, ровными пластами взрезающий землю на тридцать сантиметров в глубину. Еще немного, и погибнет весь урожай, выращенный с таким трудом, с такой любовью и с такой выгодой. От волнения у Гайли Кособокого перехватило дыхание. А Тойли Мерген по-прежнему сидел себе на корточках и покуривал, греясь на солнышке.
— У тебя каменное сердце, — закричал Гайли, не найдя других слов.
— У меня каменное? — засмеялся Тойли Мерген и устроился поудобнее. — Тут ты ошибаешься, Гайли-бек! Это у тебя оно каменное. Иначе бы ты позаботился о колхозном добре, а не только о своем. Сам посуди, что будет, если выращенный народом хлопок останется в поле и попадет под дождь? Подумал ты об этом? То-то и оно, что нет. А ведь это не чужой хлопок, а твой и мой.