– Верно, – согласился Семен Романович. – А деньги… Были бы руки да голова на плечах – заработаем!
– Много вы заработали, – прошипел Максим и закрыл глаза: – Идиоты…
– Знаете, что я думаю? – промычал Блатов, шаря рукой в пустом блюде из-под маслин. – Я думаю, что жизнь все-таки не дерьмо…
На следующее утро, когда Маргарита спустилась в гостиную, там царило необычное оживление. За столом уже собрались супруги Танкованы, Робаровская, Блатов и даже Антошка. Максим, одетый в праздничный костюм и шелковую сорочку с шейным платком, произносил тост. Голос его заплетался, и чувствовалось, что он с утра пораньше успел хлебнуть лишнего:
– Друзья! В этот праздничный день… Когда жизнь повернулась ко мне лицом… И заставила понять и признать все ошибки и непростительные промахи… Когда вдруг так явственно заболело сердце и из него, наконец, с моими слезами выскочил злой, ледяной осколок Снежной Королевы… Я вдруг понял! – Он грохнул по столу кулаком. – Как омерзительно подло я живу! Ко мне пришло прозрение: я негодяй! У меня ведь все есть: тепло, очаг, любовь близких и самых дорогих людей! У меня растет замечательный сын – мой милый Антошка! – Максим махнул мальчугану зажатым в руке бокалом. – У меня, кроме мозгов, есть, оказывается, горячее сердце! Слепец! – Он схватился за голову. – Что я искал? Зачем гонялся за фантомами? Чего ради оставил самое святое – любовь преданной женщины и тепло Отчизны? Говорят: потерявши голову, по волосам не плачут. А я – плачу навзрыд! И я благодарен судьбе за то, что она, проведя меня через жуткие испытания и жестокие муки, открыла мне глаза, заставила снова стать вашим милым и добрым, любящим Максюшей!
Антошка поднял голову и, увидев мать, воскликнул:
– Вот она!
Танкован поспешно поставил бокал на стол, схватил из вазы букет цветов и нетвердой походкой направился к лестнице.
– Что здесь происходит? – удивилась Маргарита, обводя глазами окружающих. – А где Антиох?
Максим грохнулся перед ней на колени и зарыдал:
– Марго! Прости меня, подонка! Прости меня, моя милая, ненаглядная и самая лучшая на свете женщина! Я буду стоять на коленях, пока не вымолю твоего прощения или хотя бы ласкового взгляда!
– А где Антиох? – повторила Маргарита, обращаясь к Робаровской.
Та пожала плечами:
– Он сделал все, что должен был сделать. В этом городе его больше никто и ничто не держит.
– Это неправда! – воскликнула девушка. – Он не может так думать!
Робаровская опустила глаза.
– Он уехал, Рита… Рано утром отправился на вокзал вместе с Глузкером.
– Марго! – заорал Максим. – То, что я сейчас скажу, – не пустые слова. Они выстраданы, обагрены кровью, обожжены огнем! Стань моей женой, Рита! Выходи за меня – и счастливей, светлей и радостней семьи, чем наша, не будет на всем белом свете!
– Да, – покачал головой Блатов. – Далеко пойдете, молодой человек…
– Максим! Вы ведь еще пока женаты на другой, – напомнила Робаровская.
– Я вдовец! – прорычал тот.
Маргарита вдруг бросилась вверх по лестнице, но, пробежав несколько ступенек, вернулась обратно:
– Тоха, мальчик, ты уже позавтракал?
– Я еще не допил чай. – Он скорчил смешную гримасу. – С двумя конфетами.
– Давай, малыш, возьмем конфеты с собой. – Она схватила его за руку. – У нас очень мало времени.
– Риточка! – взмолилась Ульяна Юрьевна. – Не бросай Максимку! Мы же тебе не чужие!
Маргарита подскочила к ней и расцеловала в обе щеки:
– Спасибо вам за все! За все! И знайте: ближе вас у меня нет людей на этом свете! И я не прощаюсь, я говорю – до свидания! До скорого и, конечно, счастливого свидания.
– Я не понял, – нахмурился Максим. – Она куда-то уезжает?
– Встань с колен, Макс, – тихо сказал Семен Романович. – И ступай, умойся.
– Я не знаю, где я буду завтра! – с жаром воскликнула Маргарита. – Не ведаю, через какие трудности и мытарства еще придется пройти. Но я всегда буду помнить о вас! Всегда буду любить вас. И конечно, ждать нашей встречи.
– Счастливо тебе, девочка, – сказала Робаровская. – Теперь все в твоей жизни сложится как надо…
– Знаете что? – Блатов скривил губы. – Налейте мне водки.
На крохотной станции, как обычно, было малолюдно. Дворники в старомодных картузах все также неторопливо подметали полупустой перрон. Холодный сентябрьский ветер гонял вдоль полотна обрывки газет и смятые пластиковые стаканчики. На платформе мрачный дежурный по станции в форменной фуражке и серой телогрейке кормил голубей. Грязный товарняк на соседних путях шипел гидравликой и лязгал вагонными креплениями. Усыпанный опавшими листьями перрон тоскливо проглядывал под ногами серыми асфальтными пятнами.