Откашлявшись, Себастьян неловко делает шаг назад, нервно проводит ладонью по волосам.
— Пошли, — говорю я ему. На сей раз он позволяет мне переплести наши пальцы и потянуть его в гостиную зону моей студии. — Садись, — я мягко давлю на его плечи, пока он не опускается в моё кресло для чтения.
Я твёрдо подавляю другие воспоминания о том, как он падал на другое сиденье — шезлонг на его террасе — и как я оседлала его колени.
Мы определённо делаем правильный выбор, усаживаясь в два разных места.
Опустившись на пол, я тоже усаживаюсь, широко раздвигая колени.
— Ты сиди и говори. А я буду делать растяжку и слушать.
Себастьян смотрит на меня, когда я наклоняюсь вперёд между ног, тянусь к пальчикам на ногах и хватаюсь за них, пока не чувствую приятное вытяжение задних мышц бедра. Он подносит костяшки пальцев к губам и вздыхает.
— Я дерьмово себя чувствовал.
Я застываю, удерживая его взгляд и молча слушая, как и обещала.
— Так что, — выдыхает он, — я поговорил с доктором Эми, — это главный врач их команды, — сдал кое-какие анализы. Отчасти поэтому я был таким тихим на этой неделе — у меня было полно визитов к врачам и диагностических процедур.
В моем мозгу проносятся ужасные, ужасные страхи. Он болен. С ним что-то не в порядке. Моё сердце ужасно и тесно сжимается, начиная рассыпаться в моей груди.
— Ещё когда я был ребёнком, — говорит Себастьян, всё ещё водя костяшками пальцев по губам, — мой желудок всегда… у меня бывали эпизоды такой адской боли. Резкой, колющей боли. Иногда они были частыми. Затем пропадали на несколько дней или недель. У меня бывала ноющая боль, тупая, не отступающая головная боль. Как будто в моём мозгу воцарялся туман, и всё болело. Мне просто хотелось свернуться калачиком и спать. Мой отчим говорил мне собраться, прекратить ныть и вечно лежать. Говорил, что я притворяюсь, чтобы получить внимание, и это неправда, бл*дь… но я научился подавлять это, игнорировать, принимать.
— Когда я был в старших классах, я понял, что травка помогает от боли. Алкоголь тоже служил неплохой добавкой, просто… помогал притупить всё, — он шмыгает носом, опускает руку, играет со своими кольцами. — Но в последнее время всё было так плохо, что я знал, что уже нельзя игнорировать, так что я рассказал об этому доктору Эми, и она сделала ряд анализов крови, других тестов, и оказывается, что у меня, из всех бл*дских вариантов, именно целиакия.
Весь воздух шумно вырывается из моих лёгких. Я роняю лоб на пол.
— Зигги?
Я втягиваю вдох и сажусь, смаргивая признаки того, что я была на грани слёз.
— Я думала, ты вот-вот скажешь мне, что умираешь.
Он хмуро смотрит на меня.
— Ну, я имею в виду, я могу умереть от разочарования, что больше никогда не смогу есть батончики Milky Way, которые входят в миллион вещей, которые я больше не могу есть, бл*дь. Не буду врать, я немного сокрушён. Я пи**ец как обожаю Milky Way. Но нет, я не умираю.
— Окей, — я выдыхаю, проглатывая ком в горле. — Великолепно. Хорошо. Супер. Ну то есть, не супер то, что у тебя целиакия — это реально отстойно — но, знаешь, хорошо, что ты не… умираешь.
Себастьян подаётся вперёд, опираясь локтями на колени, и уголок его рта приподнимается.
— Ты плачешь?
— Нет, — сообщаю я ему, потянувшись к правой ноге и согнувшись над ней, что удобно скрывает тот факт, что у меня, возможно, всё же вытекло несколько слезинок.
Его стопа поддевает мою. Я прищуренно смотрю на него. Этот придурок улыбается. Впервые за сегодня он по-настоящему, искренне улыбается, сплошь ярко-белые зубы и глубокие длинные ямочки на щеках. Это преображает его. Крохотные морщинки в уголках очаровательных серых глаз, лёгкая ямочка на подбородке.
И естественно, он обрушивает на меня эту сокрушительную улыбку, когда я тут переживаю кризис.
Кризис из-за того, что я знала этого парня две недели, причем половину этого времени мы по большей части пререкались, придя к согласию, что на самом деле не можем быть друзьями, и всё же я чуть не слетела с катушек из-за мысли, что с ним что-то всерьёз не так.
— Сигрид, — говорит он, снова поддев меня носком стопы. — Ты реально всё катастрофизировала, да?
Я откашливаюсь, наклоняясь к другой ноге и отказываясь смотреть на него.
— Возможно.
— Ну, тебе пока нет необходимости писать мне некролог.
Я сердито смотрю на него.
— Это не смешно.
Себастьян смотрит на меня, и его улыбка меркнет.
— Ты знаешь меня две недели. По чему тебе-то скучать?
— По множеству раздражающих вещей, — говорю я, пихнув его ногу в ответ. — По твоей тщеславной одержимости своими волосами. По твоей привычке уходить от честных, искренних разговоров с помощью самоуничижительного юмора и сарказма. По твоей… раздражающей склонности удивлять меня добротой, когда я окончательно посчитала тебя самовлюблённым придурком.