— Себастьян, это безумие.
Он поворачивается в мою сторону и ставит упаковку chokladbiskvier на кассу.
— Я знаю, ты любишь книги.
Иногда, если я оказываюсь в шалаше весной в нужное время, я ловлю тот день, когда ветер срывает цветы с первого большого старого дерева на пешеходной тропинке, ведущей от дома. Это похоже на волшебство, на мгновение из другого мира — такое прекрасное, что моё сердце не может вместить всё это. Вот что я чувствую прямо сейчас — как будто эти нежные, благоухающие лепестки плывут не вокруг, а внутри меня, наполняя меня чем-то слишком прекрасным, слишком до невозможности чудесным.
— После твоей игры, — говорит Себастьян, проводя рукой по волосам, — я собирался спросить, не хочешь ли ты приехать сюда, но потом…
— Мой брат ворвался, как назойливый, хотя и милый и улыбчивый бронепоезд, и пригласил тебя на семейный ужин. А потом ты сбежал.
Себастьян опускает руку и кивает.
— А потом я сбежал, — он медленно выдыхает и поднимает взгляд, засовывая руки в карманы. — Я не хотел доставлять неудобств своей новой диетой и…
— Себастьян! У нас многолетняя практика готовить для Руни блюда без глютена; мы могли бы легко накормить тебя. И даже если бы пришлось зайти в продуктовый магазин за несколькими продуктами, чтобы ты мог поесть с нами, это не было бы неудобством.
— Это нечто новое для меня, Сигрид. Я не знаю, как попросить об этом, не чувствуя себя полным придурком.
— Но это моя семья, — говорю я ему. — Мы бы никогда не восприняли это в таком свете.
— В том-то и дело. Зигги, то, что у тебя есть — с твоей семьёй — это выше моего понимания. У меня… — он отводит взгляд, качая головой. — Нет никаких бл*дских примеров для такой близости, такой доброты… такой любви.
Моё сердце замирает от этого слова. Любовь.
— Но, — говорит он, пересекая разделяющее нас пространство, касаясь костяшками моих пальцев, переплетая наши пальцы. — Я бы хотел попробовать. Потому что, Зигги, на твоей игре, с твоей семьёй, это было лучшее, что я когда-либо видел, за исключением, может быть, тебя в твоём тюрбане из полотенца с драконами.
Я тычу его в бок, но он перехватывает мою руку прежде, чем я успеваю его пощекотать. Он берёт мою руку в свою и смотрит на наши пальцы, сплетая их вместе.
— Я знаю, что они не идеальны, — говорит Себастьян. — Твоя семья. Я знаю, что в некоторых моментах они не соответствовали тому, что тебе было нужно, но в твоей жизни есть редкая хорошая вещь.
Я киваю.
— У меня потрясающая семья.
— Так и есть, — тихо говорит он, проводя большими пальцами по моим рукам. — А я… так далёк от этого. Я сбежал не только из-за бл*дской целиакии. Я сбежал, потому что всё, о чём я мог думать, пока стоял там после твоей игры, и вы все выжидающе смотрели на меня… — он вздыхает. — Выжидающе. В этом-то и проблема. Опыт показывает, что у меня не очень хорошо складывались отношения с ожиданиями. И если я захочу, мне предстоит ещё много работы, прежде чем я смогу оправдывать ожидания и никого не разочаровывать.
На мои глаза наворачиваются слёзы.
— Себастьян, ты бы нас не разочаровал.
— О, я бы так и сделал. Если бы продолжал заниматься тем, чем занимался. И я занимаюсь этим уже столь долгое время, что это засело глубоко в моей натуре, — он пристально смотрит на меня. — У меня много проблем. Проблемы с отцом. Проблемы с отчимом. Проблемы с мамой. И я говорю это не для того, чтобы снять с себя ответственность; я говорю это, чтобы признать всё. Мой отец ушёл, когда мне было шесть, и никогда не оглядывался назад. Моя мама вышла замуж за бл*дского социопата, который похерил меня прямо у неё под носом, и она либо не замечала этого, либо не хотела замечать, и я думал, что разница имеет значение, но чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что на самом деле это не так. Важно то, что я был злым, обиженным ребёнком, который чувствовал себя хозяином своей жизни только тогда, когда использовал этот гнев и обиду для того, чтобы вызывать гнев и обиду у других людей. Я капризничал и бунтовал, и мне не удавалось никого вывести из себя — не удавалось привлечь внимание моей мамы, не удавалось спровоцировать вспышку гнева моего отчима, пока это не стало чем-то таким, что мама заметила бы и о чём позаботилась бы. Моих учителей подкупали и уговаривали быть помягче со мной. Мои тренеры терпели моё дерьмо, потому что я был слишком хорош в хоккее, чтобы выгнать меня из команды.
— Я не попадал в неприятности и не получал по заднице, когда следовало бы. Мне только говорили, — Себастьян колеблется, прежде чем с трудом сглотнуть, — снова и снова, каким разочарованием я был. Поэтому я позволил этому стать самоисполняющимся пророчеством. И я занимаюсь этим уже долгое время. Чтобы наказать своего отца-мудака и, надеюсь, запятнать его профессиональное хоккейное наследие моим грязным наследием. Чтобы унизить моего отчима и показать ему, что мне наплевать на его одобрение, на его непреклонное упорство в том, что он сломает меня, будет контролировать, что последнее слово будет за ним. Чтобы, может быть, только может быть, моя мама, наконец, увидела, насколько всё это хреново.