«20 февраля. Маточная конюшня находится на отшибе, за 1,5–2 километра от завода. Самый опасный человек — бригадир случной конюшни — всех посылает подальше». (Написано после попытки договориться с этим человеком о посещении конюшни в плане ознакомления. Действительно «послал»!)
«21 февраля. Ходила по конюшням во время кормления. Рацион в принципе примитивный: овес, отруби, дерть, сено и солома. Только жеребцы-производители получают продукты животного происхождения».
«22 февраля. Пыталась раздобыть еще какие-нибудь сведения о хозяйстве. Все здесь так хорошо организовано, что документация на минимальном уровне. Бумаготворчество мало кого интересует. У зоотехника ничего достать невозможно, потому что это ему не нужно. В бухгалтерии все пропадает мгновенно и навеки, а операторы, конюхи, доярки и ветеринары мало что могут сообщить из того, что требуется. Действую на свой страх и риск (похоже на Штирлица или нет?)».
«24 февраля. Всех кобыл маточной конюшни ежедневно проводят к жеребцу на исследование. Выявленных на предмет охоты кобыл во второй половине дня приводят на случку. В день к жеребцу пускают 1–2 кобыл на пробу, но осеменяют их искусственно, в станке». (Спрашивается, где я могла достать эти сведения, если бригадир случной конюшни меня «послал»? У начкона. Но внутрь меня так и не пустили.)
«26 февраля. Наблюдала за лечением жеребят — через решетку. Медицина здесь хорошая — большинство жеребят из заболевших выживают. А если умирают — то от того, от чего лечили».
«27 февраля. Никак не могу попасть ни на кумысную ферму, ни в маточную конюшню. Шляюсь по заводу и всем мешаю».
«1 марта. В воздухе пахнет весной и настроение нерабочее. Вопрос: кому все это надо, если никому не надо? Я узнала уже все необходимое для отчета, а времени масса. Куда его девать?»
На этом мой дневник закончился — уже 3 марта я неожиданно нашла выход: Институт коневодства.
Первый раз я вошла в его стены как на экскурсию — только поглядеть и выяснить, есть ли там библиотека. Обойдя первый этаж и узнав все, что хотела, я поднялась повыше и попала на кафедру.
В длинном коридоре, увешанном стендами трех-, пятилетней давности, было больше десятка дверей. Читая надписи на них, я осторожно шла по дорожке и вдруг увидела: «84. Ахалтекинская порода».
Несколько лет назад в прессе поднималась шумиха о бедственном положении этой одной из древнейших и самой красивой после арабской породы — благородные ахалтекинцы отправлялись на мясокомбинаты, причем туда шли и матки с жеребятами. Те, кому эта участь пока не грозила, содержались в условиях, по сравнению с которыми гитлеровские концлагеря могли показаться престижными курортами. Некоторые лошади дичали и бродили табунами по пустыням Каракумов. Во мне всегда жила страсть вставать на сторону тех, кому плохо, всегда хотелось спасать, помогать, и я в глубине души желала что-то сделать для ахалтекинцев. Начав собирать про них сведения, я уже не могла остановиться и поэтому бестрепетно стукнула в дверь.
— Войдите! — послышалось оттуда.
Я протиснулась бочком. В тесном кабинете, сплошь заставленном мебелью, за столами сидели две женщины — крупная дама с короткой седоватой стрижкой и в очках, смотревшая холодно, как старая учительница, и другая, помоложе, лет тридцати.
— Тебе чего? — спросила меня дама в очках.
— Я из сельхозинститута, — осторожно начала я. — У нас тут практика… по коневодству… А я вот хотела специализироваться на ахалтекинцах и пришла…
— Что ж, раздевайся, проходи и садись, — разрешила старшая, подумав. — Меня зовут Роза Генриховна.
Я обрадовалась и поспешила принять приглашение. Дело в том, что про нее я уже слышала — мне говорили наш педагог по коневодству, сам начкон и кое-кто еще из работников завода. Это было удачей — встретиться сразу с ней.
Обе женщины отвернулись к столам, заканчивая дела, а я осматривалась, затаив дыхание. Несколько столов и полок ломились от книг, большинство из которых мне были в новинку. Здесь были Госплемкниги за разные годы, иностранные издания, большие фотоальбомы, пособия для жокеев и ветеринаров. На стенах висели стенды, фотографии, схемы разведения и родословные жеребцов-производителей и маточных семейств. На столах царил творческий беспорядок — книги, бумаги, фотографии… Среди всего этого высились пишущие машинки, канцприборы и призовые кубки.