Ее соседка тоже не отличалась от нее, разве что по масти и отметинам, была чуть светлее, возможно, темно-гнедой или каурой. Как-то сразу, еще в первые минуты, они обе показались мне ни в чем не повинными узниками, кем-то вроде лошадиных Эдмонов Дантесов, а я — их тюремщиком, и мне всегда было немного стыдно от того, что я-то хожу по земле, вижу солнце и небо, не стеснена в передвижениях, а они целыми днями вынуждены торчать в денниках, которые даже меньше стандартных. И, словно искупая чувство вины, я старалась подольше задерживаться подле этих лошадей и даже притаскивала им хлеб из столовой и наш собственный, с трудом купленный в магазине сахар.
В самый первый день я с непривычки — остальные лошади отделения Ирэн не отличались таким мирным нравом, и к каждой я заходила, как в клетку с тигром, — задержалась дольше и зашла к двум узникам, когда прочие конюхи отправлялись по домам. Сперва я надеялась поскорее отделаться и тоже бежать обедать, но ступила в темные сводчатые коридоры — и забыла о спешке.
Я покидала конюшню, наверное, самой последней и спешила, а потому не сразу услышала, как меня окликнули:
— Галина?
Я затормозила — из дверей помещения наездников вышел Сергей, тот самый, что всегда помогал мне убирать и разбирать годовиков после работы. Он чему-то улыбался в усы.
— Торопишься? — спросил он.
Мне почему-то сразу расхотелось уходить.
— Вообще-то не очень, — ответила я.
— Тогда, может, поможешь?
Все, что я смогла, это кивнуть и выдавить:
— А в чем?
— Это моя тайна, — загадочно улыбнулся он. — У тебя есть свои тайны?.. Вот и у меня тоже! Пошли!
Без слов я последовала обратно на конюшню.
Там уже все было тихо — только пофыркивали лошади, кто-то постукивал копытом, переступая в деннике. Где-то визгливо заржал один из годовиков. На стропилах чирикали воробьи. И ни одного человеческого голоса и даже звука шагов, кроме нас.
Сергей без слов зашел в подсобку, набрал из мешков зерна, сделав смесь, замешал ее на воде и оглянулся на меня:
— Захвати сенца.
Я притащила охапку, втайне съежившись, не потому, что возмущалась тем, что я должна была всегда что-нибудь таскать, а от испуга — сколько принести. Очень не хотелось сделать что-нибудь не так.
Сергей ждал меня с ведром комбикорма.
— Идем скорее.
К моему вящему удивлению, мы вернулись к тем самым старым конюшням, где я только что убиралась у двух одиноких лошадей, только подошли к ним с другой стороны — старые конюшни имели несколько входов-выходов. Пошире распахнув ворота, Сергей забрал у меня сено и, кивком велев ждать, нырнул в темный ход. Помедлив, я осторожно последовала за ним.
Коридор старой конюшни изгибался наподобие буквы «Г». Пройдя шагов десять мимо рядов пустых, заброшенных денников, я обнаружила Сергея в угловом деннике, где он стоял, прислонившись к столбу, поддерживающему потолок, и смотрел за загородку. Почувствовав мое присутствие, он молча посторонился:
— Смотри!
Я перегнулась через высокую, не приспособленную для того, чтобы в денник заглядывали праздношатающиеся, загородку и увидела внутри невысокую, стройную, серую с намечающимися яблоками, лошадку, которая с аппетитом хрупала комбикормом. На вид ей было месяцев семь-восемь — ровесница Близнецов. Но выглядела она не в пример лучше — изящная, с соразмерными пропорциями.
Дав полюбоваться, Сергей тихо толкнул меня локтем:
— Нравится?
— Очень, — кивнула я. — А откуда она здесь?
— Это моя тайна, — объяснил он. — Она моя. Я всегда хотел иметь свою лошадь, и вот она у меня есть. Ее зовут Полянка. Она орловский рысак.
Мы в молчании подождали, пока лошадка наестся, после чего Сергей надел на нее недоуздок и вывел наружу, на солнышко. На улице оказалось, что она действительно серая в яблоко и удивительно красивая — гривка и хвост чуть темнее, ножки тоже, на голове ни единой отметины, а глаза большие и обведены темно-синим, как у восточной танцовщицы. Вручив недоуздок мне, Сергей зашел на конюшню, вытянул шланг и открыл воду.
Пока он мыл Полянку, она перебирала ногами, пофыркивала и вздрагивала. Мокрая шкурка ее казалась темнее, а яблоки проступили отчетливее, словно нарисованные. Играя, кобылка тянулась у меня из рук к струе воды и ловила ее губами.
— Вот, — приговаривал Сергей, растирая ее щеткой и скребницей, — ты у меня будешь чистая…