Наутро я, разумеется, явилась к старому телятнику. К полудню стало ужасно жарко, и все живое попряталось в тень. Лошади тоже забрались под крышу.
Я услышала их пофыркивание, уже подходя к строению. Ворота — или то, что от них осталось, — были распахнуты настежь, и я остановилась на пороге.
Навстречу мне повернулось несколько голов. Старая Юлька и Мальчик, поняв, что гость не опасен, тут же отвернулись, старая белая кобыла стояла позади всех, она не смогла разглядеть меня. Майка, у ног которой на дощатом настиле, растянувшись на боку, спал жеребенок — такой же рыжий, как мать, только со звездочкой на лбу, — сразу же заподозрила неладное и гневно пристукнула копытом по полу: «Не подходи!» Вчерашнего пришельца нигде не было видно, но проходить мимо насторожившейся кобылы я не хотела и направилась в обход.
Его горбоносая сухая морда высунулась из окна, когда я проходила мимо. Руслан с любопытством поглядел на меня, потом на мои руки, словно ждал чего-то. Его большие глаза косили из-под густой челки, в которой торчали репьи, и мне ужасно захотелось прикоснуться к нему и подружиться.
С лошадью можно завязать дружеские отношения, угостив ее хлебом с солью или сахаром. Ни того ни другого у меня не было, но вокруг росла трава. Я сорвала пучок и протянула жеребцу.
В глазах его мелькнула заинтересованность, но он не спешил принимать угощение — только шевелил ноздрями и пофыркивал. Зато старая Юлька мигом оценила ситуацию и, подойдя, захватила губами весь пучок сразу. Я едва успела отдернуть руку.
Первый ледок был сломан, и лошади начали проникаться ко мне доверием. Они все столпились у окна и тянулись ко мне мордами. Чаще других первыми забрать угощение успевали Юлька и Майка, иногда его перехватывал Мальчик. Остальные же, даже если и хотели угоститься, не могли подобраться близко и почему-то не сообразили, что можно выйти из телятника и обойти его.
С того дня я зачастила к старому телятнику. В пасмурные дни лошади не забивались под крышу, а отправлялись бродить по лугам. Чаще всего они уходили за рощицу через болото и там вволю наслаждались свободой на границе казавшихся безбрежными равнин. Здесь было раздолье для жеребят и покой для взрослых.
Беломордый Руслан так и не перестал меня дичиться, хоть иногда и брал с руки хлеб. Но ни разу не позволил прикоснуться к своей косматой гриве — видать, он и впрямь был беглым. Но зато сразу установил свою власть над крошечным табунком и правил им жестко и строго.
В один из вечеров, направляясь к роще, где лошади полюбили пастись последние дни, благо жара схлынула, я еще издалека услышала хриплое фырканье, ржание и топот. За стволами берез мелькали силуэты лошадей.
Первой моей мыслью было: нашелся хозяин Руслана и пришел за ним. Я прибавила шаг, чтобы хоть одним глазом увидеть владельца этого красавца. Но, вылетев на открытое пространство, поняла, что ошиблась.
Кобылы и жеребята сгрудились в кучку, насторожившись, а прямо передо мной Руслан гонял по траве какого-то незнакомого, тоже темно-гнедого жеребца. Закатное солнце, спускавшееся в луга за их спинами, красило их обоих в багряно-черный цвет, и понять, кто из них кто, было трудно. Жеребцы то взмывали на дыбы, то принимались кружить, щелкая челюстями и зло повизгивая. Впрочем, бой продолжался уже давно, и к моему приходу победитель успел определиться. Вцепившись в гриву противнику, один из них без устали кружил, изматывая врага. Тот уже утратил пыл и только вырывался из зубов несомненного победителя. Рванувшись наконец и оставив в челюстях противника изрядный клок волос, проигравший бросился бежать.
Победитель недолго преследовал его, остановившись после первых же скачков. Убедившись, что соперник не вернется, он повернул обратно к табуну и с хриплым ржанием, похожим на боевой клич, рысью двинулся на кобыл. При этом он повернулся ко мне другим боком, и я с удивлением и радостью заметила у него в гриве алую ленточку! Теперь она вилась в лохматых прядях, как вымпел победителя.
— Руслан! — крикнула я. Словно споткнувшись, жеребец оглянулся на меня. Он был еще разгорячен после боя, но уже остывал и спокойно направился в мою сторону, помахивая хвостом.
Не знаю, что в тот миг произошло между нами, но я вдруг протянула руку и, когда он приблизился, коснулась его теплого носа.
За нашими спинами послышалось заливистое ржание. Мы оглянулись — вороной стригунок, ошалелый от всего увиденного, с задорным кличем мчался навстречу закату, мелькая на фоне расцвеченного алым и золотым неба угольным силуэтом. Трава стлалась под его длинными ногами ковром, и ветер нес его вперед как на крыльях.