До тех пор пока однажды не явился к стаду в неурочное время. Обычно он приходил, когда оно уже было в загоне, но тогда то ли сам поторопился, то ли пастухи припозднились, но старичок оказался у стана, как раз когда к нему подходило и стадо. То самое, в котором был бык…
Обычно быки всегда ходят чуть в стороне, не смешиваясь со своими подругами. Я знавала одного такого бычка, так он ни за что не желал заходить в загон с коровами на ночевку. Ляжет рядом с оградой, но снаружи, с места не сойдет, но и внутрь шагу не ступит. Этот бык тоже шел рядом со стадом и, конечно, сразу увидел своего недруга, повернулся и спокойно пошел на него.
Старичок живо смекнул, чем все это кончится, и бросился наутек, показав зверю спину (чего никогда не следует делать, особенно если вы имеете дело с хищниками). А бык, заметив, что его обидчик убегает, тоже слегка прибавил шагу. Но не более — он не мычал грозно, не рыл копытом землю, глаза его не наливались кровью. Как рассказывали доярки, он вообще не выказывал никаких признаков свирепости — просто шел за этим человеком.
Но это-то, как оказалось, и было страшнее всего, потому что отчаянно удиравший старичок вдруг упал как подкошенный и не смог подняться, когда бык подошел и остановился над ним. Видевшие эту сцену доярки ожидали, что бык сейчас поднимет человека на рога, но тот только внимательно обнюхал лежащего, отвернулся и проследовал к стаду.
Только вот старичок так и не поднялся больше — не выдержало сердце.
— А что с этим быком потом случилось? — спросила я. Сказать откровенно, он мне нравился — сумел постоять за себя.
— Как — что? — Доярки были искренне удивлены. — На мясо сдали.
Жаль. Его бы следовало сохранить — хотя бы как напоминание о том, что всякое дурное деяние не должно оставаться безнаказанным независимо от того, кто и кого обидел. Хотя, с другой стороны, что было бы, если б он приохотился бросаться на людей…
Я с некоторым трепетом ехала на место, где было совершено это странное «преступление». Надо сказать, место меня разочаровало: совсем недавно выстроенный летний лагерь — еще свежий, дерево станков не потемнело. Кругом чистота, коровы не успели унавозить все кругом. Оба загона окружены березками — пасторальная картинка.
Как ни странно, но вынужденные метания между четырьмя бригадами лучше чего бы то ни было помогли мне определиться со своим будущим. Я вдруг поняла, что правы были все те люди, которые говорили, что здесь никому ничего не нужно и изменить что-либо в лучшую сторону практически невозможно. Романтика сельской жизни — это одно, а вот сама жизнь, когда с нее слетает всякий романтический налет, — совсем другое. Если бы дали возможность, многое бы тут переменилось, но когда становишься просто винтиком огромной машины, понимаешь, что много на себя взял. Я полюбила эту землю, но одновременно поняла, что ничего не могу для нее сделать. И жаль только одного: таких, как я, сегодня очень много, тех, кто хочет, но ничего не может сделать.
Кроме работы на ферме, как я узнала еще по пути в Ермишь, мне предстоит заниматься работой по дому. Услышав, в чем будут состоять мои обязанности, я просияла и с нетерпением стала ждать. Ну еще бы! Ведь мне нужно будет помогать тетке ухаживать за двумя свиньями, телятами, утками, курами и прочей мелкой живностью!
В прошлые годы мои родственники не могли позволить себе завести хоть какую-то домашнюю скотину, ибо у них на дворе безраздельно властвовали охотничьи собаки. Вожак стаи, жесткошерстная фокстерьерша Булька, была единственной несменяемой собакой, а остальные появлялись и исчезали чуть ли не ежемесячно. Булька исправно щенилась каждый год, принося от одного до пяти-шести щенят. Почти всех топили, оставляя лишь тех, кого обещали забрать или кого хотели воспитать на смену их маленькой матери. Но пока они подрастали, Булька не давала житья всем окрестным дворам.
В первую очередь — кошкам. Не пересчитать, скольких извела она, стоя во главе дядиной своры. Сама Булька, из-за своего небольшого роста и коротких лапок, не могла принимать полноценного участия в преследовании очередной жертвы, но зато оглашала окрестности пронзительным задорным лаем с чуть заметной нервной хрипотцой и отличалась завидным терпением и яростью, когда кошку уже загнали на дерево и надо было ее оттуда снять. В деле проведения осады по всем правилам военного искусства Бульке не было равных. Трудно сказать, скольких кошек на самом деле извела отчаянная фокстерьерша — за кошками так или иначе гоняется большинство собак в деревне, но насчет еще одних обитателей деревенских дворов могу сказать точно: эти страдали от Бульки постоянно.