– Да пусть, – ухмыльнулся Ванька, – зато я целовался, первый раз! Не понтово, знаешь, если ничего такого не было. Придет момент – девушка, туда-сюда, а я лох. Слышь, зря ты их прогнала. Самим теперь мыть придется. Сколько тут… раз, два, шесть… десять парт!
– А мы еще по одной, и пойдем к Святогору ругаться. Только отдохнем немного.
Алина вынула из шкафа морского ежа. Так же, как колол ей пальцы шипастый еж, кололо и где-то внутри, словно она, Алина, наглоталась иголок. Да, ей опять удалось защитить себя, стать той дикой дворнягой. Но ведь и с Кирой вышло как-то… по-собачьи. Конечно, Кира предала ее и наказание заслужила. И всё же иголки кололи – так сильно, что хотелось съесть анальгин. Она сунула ежа обратно в шкаф и тихо выругалась.
– Слушай, а чего Кирка-то убежала? – Ванька смотрел на свет в пробирку с головастиками. – Прямо почти ревела.
– Ну ты совсем дурак, – Алина пнула его в колено, – влюблена она в тебя, по самое не могу.
– Серьезно?! – Ванька чуть не выронил пробирку. – Нет, правда, не врешь?!
– Не вру. Давно влюблена, еще с лета.
– А я-то балбес… все в друзья к ней набивался. Но она сама виновата! Она первая начала… дружить. Алинка, слушай, я побегу? Найду ее, ладно? Мы же тут с тобой… ой-ой-ой, дурилы мы, дурилы! На! – Он сунул Алине пробирку и выскочил в коридор.
Алина убрала головастиков, нашла в углу свою тряпку и принялась оттирать с парты какой-то рисунок. Вскоре она поняла, что трет зеленую восьмерку, сложенную из мелких кудрявых надписей: хасс хасс хасс хасс хасс.
Кутаясь в мамин платок, Алина стояла у расписания. Батареи в последние дни еле тянули, и в школе было прохладно. В кабинете завуча, совсем рядом, послышались голоса. Дверь распахнулась, и вышли сам завуч и Борисовна в трикотажном костюме с люрексом.
– Спасибо, Алла Борисовна, дорогая. Выручили. Если бы не спина, я бы ни за что…
– Идите спокойно, Илья Петрович, отдыхайте. Пару папок я уж точно разберу.
– Спасибо, – повторил завуч, пожал Борисовне сухонький кулачок и похромал к лестнице. Борисовна вернулась в кабинет.
Пока они говорили, Алина разглядела ключ, вставленный с внутренней стороны. Борисовна дверь за собой закрыла, но на ключ не заперла, и Алина поняла – вот ее шанс! Сколько раз она пыталась остаться с Борисовной наедине, но та вечно удирала под разными предлогами. Что же, теперь ей деваться будет некуда.
Алина без стука скользнула в кабинет, повернула два раза ключ и положила его в карман. Лицо и руки тут же лизнуло теплым – у завуча работал обогреватель. Борисовна, видимо, только севшая за стол, поднялась.
– Здравствуйте, Алина. Мне кажется, или вы случайно заперли дверь?
– Вам кажется, Алла Борисовна. Я заперла ее не случайно.
– Полагаю, – Борисовна снова села, – вы чего-то хотите от меня. Правда, я ума не приложу, чего именно.
Алина шагнула к ней, посмотрела сверху вниз и, как с горки ринулась, сказала:
– Я знаю, мой отец в городе.
– И что? – Борисовна равнодушно пожала плечами.
– А то! Мы не выйдем с вами отсюда, пока вы не скажете, кто он! И не притворяйтесь, будто не в курсе!
– Зачем же, я в курсе. – Она произнесла это так спокойно, что Алина на секунду поверила: вот сейчас, сейчас все тайны будут раскрыты. Но поверила, конечно, напрасно. Борисовна дернула тесемки на папке, раскрыла ее и принялась перекладывать бумаги.
– Кто мой отец?! – прошипела Алина в тугую, цвета перченой соли гульку.
– Почему бы вам не спросить у матери?
– Но она мне не говорит!
– Милая моя, – Борисовна подняла голову, – но если ваша мать не считает нужным, разве я могу?
– Мы будем сидеть здесь, пока вы не скажете! – Алина плюхнулась на диван.
– Да-да, хорошо, только сидите, пожалуйста, тихо. Я, видите ли, несколько занята.
Алина прикусила палец, чтобы не закричать и не испортить все окончательно. С утра немытый, в чернилах, палец оказался соленым.
Полгода назад она лежала на этом же диване, скрипучем и пахнущем кожей. Лежала в слезах, сбежав от первого поцелуя. Тогда едва начинали сыпаться листья и было тепло и Павел Петрович Хасс не значился в списке Алининых пап.
– А вы знаете, Алла Борисовна, как это – всю жизнь без отца? У лучшей подруги отличный папахен, а у тебя никому не нужная мать… и ты уже сразу не высшего сорта. В неполной семье высший сорт редко зреет. Знаете… когда после школы других забирают, кого-то везут на машинах, а ты… ты Алина Седова, ты прешь в темноте одна, ведь у мамы сегодня продленка. А тебе, черт возьми, всего семь!